– Нет.
– Что – нет?
– Про расстаться – нет.
– Кроме «нет», я еще что-нибудь услышу?
– Нет. У меня нет к тебе претензий, меня всё устраивает.
– Еще бы тебя не устраивало, – сказала она, теряя спокойствие. – Никаких посягательств на твое время, личную жизнь и на твои чувства. Ты неделю не объявлялся. Ни разу не позвонил. Даже не вспомнил обо мне!
– Не знал, что ты по мне скучаешь. Хорошо, буду звонить. Так часто, как смогу.
– Ты издеваешься? – вспыхнула Ева.
– Даже не думал об этом. Что не так? Скажи.
Ответ на его вопрос был прост, как дважды два. Но такое вслух не произносят. О таком не говорят.
Потому что любовь не выпрашивают, о любви не просят, не умоляют и под давлением не любят.
– Тебе же всё равно, – с болью сказала она, надеясь услышать хоть какое-то подобие признания. – Для тебя не проблема найти себе другое развлечение.
– Это проблема, птичка моя. Потому что мне не всё равно. Ты единственное светлое, что сейчас есть в моей жизни. Я точно тебя не отпущу и никому не отдам.
– Угу, – она глотнула из бокала, пытаясь снова унять сухость в горле. – Выпросила. Почти признание. Если ты думаешь, что после твоих слов всё останется по-прежнему, как удобно тебе, то ты ошибаешься.
– Ты правда думаешь, что мне удобно спать с домашней девочкой, которая без мамы шагу ступить не может?
– Вот и прекрасно. Значит, договорились. На этом и закончим.
Ева поднялась, не выдерживая напряжения. Но раньше, чем она смогла убежать в прихожую, Кир вскочил, перехватив ее за руку, и рванул к себе. Она, молниеносно среагировав, попыталась вывернуться и оказалась прижатой спиной к его груди. Он обхватил ее плечи, сковав всякое движение.
Как всегда, от его близости у нее перехватило дыхание.
– Отпусти, – проговорила с силой.
– Нет, – повторил он жестко, зная, что это не сиюминутное желание выйти из квартиры.
Она хотела уйти от него.
– Дай мне уйти, – ее голос начал дрожать.
– Нет.
Кир стиснул ее еще крепче, будто пытаясь лишить не только возможности двигаться, но даже говорить.
– Оставь меня… Найди себе другое развлечение... – Ева еле выдавливала из себя слова.
– Я же сказал. Я тебя не отпущу.
Ева никогда не была плаксивой, и мало что могло вызвать у нее слезы, но сейчас едва держалась, чтобы не разрыдаться. Ее душили смешанные чувства. Они клубились в груди и рвали на части.
Боль гасила радость от встречи. Безысходность сжирала надежду. Светлое, воздушное чувство влюбленности гибло в этой невыносимой, нестерпимой борьбе.
– Почему я должна отказаться от того, что мне важно, и стать твоей подстилкой? Ради чего? – Ева начала вырываться, пытаясь освободиться от его рук. – Значит, шлюху эту ты любил! Эту свою Ви, придурочную! Которая меня чуть не угробила! Любил, страдал, боготворил, обожал!
– Про боготворил и обожал я тебе ничего не говорил, это ты сама придумала. Брось эти свои фантазии.
– Я лучше тебя брошу!
– Если бы не Ви, мы бы с тобой не познакомились, – что-то похожее на усмешку прозвучало в его словах.
– Ты еще спасибо ей скажи за это!
– Я уже ее достойно отблагодарил за всё про всё.
– Нормальная ему, видите ли, не нужна! Не нужна – так и проваливай! Свали из моей жизни! Страдай и дальше по своей проститутке… – она безнадежно с ним боролась, злилась, задыхаясь от какой-то глупой ревности.
Ревновала она не к Виоле. Ревновала она к прошлому, к его чувствам, к любви, которую он испытывал к этой дешевой шлюхе. Ви знала его другим, а значит, успела познать доброту и ласку, нежность и любовь, чего Еве теперь не достанется.
– Так по шлюхе страдать, какой интерес, – Молох глухо засмеялся.
– Ты бездушный… – злилась она.
На него – за его силу, не только физическую, но и власть над ее чувствами. На себя – за слабость по отношению к нему и устроенную истерику.
– Угу, я такой. Даже хуже.
– Тебе на всех плевать…
– Почти на всех, – поправил он.
– Ты меня когда-нибудь уничтожишь. Растопчешь, размажешь, если я с тобой останусь. Думаешь, я идиотка и не понимаю этого?
Ева все-таки расплакалась. И сразу обмякла, ослабла и прекратила свои бесполезные попытки вырваться из его стальных объятий. Кир взял ее на руки и понес в спальню. Там уселся вместе с ней на кровать и включил ночник.
– Не плачь, птичка моя, – непривычно ласково сказал он. – Мне не нравится, когда ты плачешь.