Он сжал ее дрожащие плечи, и Ева зарыдала сильнее – от ощущения полного бессилия. От невозможности что-то изменить ни в текущей ситуации, ни внутри него. Ей не под силу с ним справиться. Она не сможет заставить его измениться.
– Вот назло теперь плакать буду, раз тебе не нравится.
Но плакать назло не получилось.
Еще несколько раз судорожно всхлипнув, Ева успокоилась. Оттолкнулась от него, упираясь ладонями в его широкие плечи, и задержала дыхание, чтобы унять подкатившую икоту.
Кир отер теплой ладонью ее раскрасневшееся от слез лицо и прижался губами к ее щеке.
– У меня прям голова кружится, как вкусно от тебя пахнет… – скользнув к шее, вдохнул запах горячей кожи, духов, волос.
Ева тихо вздохнула.
– Не старайся, тебе не поможет. Раньше надо было комплименты делать. Шлюхам своим теперь будешь приятности говорить. Я тебя уже бросила. Найди себе другую птичку…
– Мне моя птичка нравится, зачем мне другая?
– Курицу какую-нибудь тупую найди и сворачивай ей мозги, – проворчала она, выдыхая остатки злости, и убрала волосы от лица.
– Если она тупая, то и сворачивать там нечего, – посмеялся Скальский. – Чтоб мозги свернуть, умная нужна.
– Ничего страшного. Выберешь кого-нибудь посмекалистее среди своих шлюх, у тебя их целая толпа. Евражка поможет. Или друзья твои.
– Нет у меня никаких шлюх.
– Я тебе не верю. Можно подумать, ты, кроме меня, ни с кем не спишь. Быть такого не может.
– Может. Не сплю.
– Точно? – она нахмурилась, сомневаясь в его словах.
– Угу, – уверенно кивнул он.
– А мне всё равно, – снова заупрямилась. – Спи теперь с кем хочешь. Мне плевать, кого ты будешь трахать. Мне нужен человек, который будет меня любить, уважать, ценить, а это точно не ты. Ты на это не способен. Всё, что ты можешь, это денег дать, – холодея от собственной смелости, заявила Ева. Уже столько ему наговорила, что деликатничать не было смысла. Пусть знает, что она про него думает.
– Без денег тоже плохо, – отметил он.
Впрочем, противоречила Ева лишь на словах, уже не вырываясь и не убегая. Слезы обессилили ее, сделали мягкой и податливой. Когда Кир обнял ее, крепко прижав к себе, Ева не сопротивлялась. Именно этого ей не хватало — его крепких объятий, которые дадут ощущение надежности и уверенности; нежности — чтобы чувствовать себя единственной и неповторимой. Ласки ей хотелось, чтобы понимать, что она любима. Жалко, что Молох вспомнил об этом, когда она решила всё закончить.
– А для счастья не обязательно иметь столько денег, как у тебя. У меня их нет, но я была счастлива. До того, как ты появился в моей жизни, у меня было всё прекрасно.
Еву, конечно, уже не выкручивало, не рвало на части так, что хотелось что-нибудь разбить, но и полного успокоения она пока не нашла. Честно говоря, стыдно было за этот скандал, но она не жалела ни об одном из сказанных слов. Во всём Молох виноват. Это он довел ее до такого состояния.
Кир сдержался и не стал напоминать, что это она появилась в его жизни. Появилась и всё сломала. Сдвинулись пласты, и его привычный мир вдруг сошел с рельсов. А до этого момента было ровно так, как она говорила: он забыл, что такое любить. Что значит доверять и верить, уважать и ценить. В его мире, среди алчущих продажных людей, готовых глотки перегрызть за лакомый кусок, ценить никого не требовалось – достаточно знать цену. А она у всего своя – и у чувств, и у пороков.
– Что ты делаешь? – спросила она, ощущая на своей спине его горячие руки.
– Раздеваю тебя, – голос у него погустел и чуть охрип. – Поплакали, теперь будем раздеваться.
Ева узнавала этот тон, говорящий о его желании. Тело ее тут же откликнулось, хотя головой понимала, что спать с ним точно не надо.
– Не думай…
– Помолчи, – оборвал он, снимая с нее футболку. – Я вообще уже ни о чем думать не могу… – прижался к губам.
Стал с жадностью целовать, съедая с них остатки блеска.
– …что секс что-то изменит, – она все-таки договорила. – Мы расстались, и я уже не твоя.
– Моя.
– Нет! – твердила Ева, сидя у него на коленях уже не только без футболки, но и без лифчика.
– Тогда тебе и беспокоиться не о чем. Будет просто секс.
– О, это твое любименькое, – засмеялась она. – Просто секс.
– Я тебя обожаю, птичка моя, – говорил, бесконечно целуя ее губы. – Просто обожаю… И вот эту всю хрень, которую ты творишь, тоже…
– Вспомнил он про свою птичку, ага…
Не собиралась Ева уступать, пусть хоть что теперь говорит.
– Я и не забывал.
Ни на минуту, ни на секунду про нее не забывал, но в его искромсанной жизни не было места возвышенным чувствам – а значит, Еве тоже в ней не место. Не про них это всё. Но и отпустить не мог.