Снова у их столика возник тот же охранник.
– Прошу прощения, господин Юрченко настаивает.
Скиф хотел разразиться негодованием, но Кир его опередил.
– Скажи, пусть у бара подождет. Я сейчас подойду. И на будущее запомни. Если тебе сказали, что нас ни для кого нет – это значит, что нас ни для кого нет. Ты, наверное, недавно работаешь?
– Вторая смена.
– Еще одна такая оплошность – будешь уволен.
– Я понял.
Охранник испарился.
Кир отпил воды и поднялся, застегнул верхнюю пуговицу на пиджаке и пошел к бару. Быстрым, четким шагом, излучая сшибающую с ног уверенность и необузданную силу. Ева проводила его взглядом, заметив, что все без исключения женщины, мимо которых он проходил, точно так же, как и она, впивались в его лицо взглядом, а потом в прямую спину, в широкий разворот плеч.
– Добрый вечер, Валерий Николаевич, – поприветствовал Скальский настойчивого мужчину и попросил у бармена один кофе.
Юрченко был тестем того самого Чижова, который задолжал им крупную сумму и уже пострадал за свою страсть к азартным играм и нечестность. Видимо, родственнику не понравились методы воздействия на зятя, и он решил разобраться.
– Не такой уж добрый, учитывая повод, по которому я пришел, – ответил Юрченко.
Он был из старой гвардии авторитетов, которые ненавидели бизнесменов и всё еще жили по каким-то своим понятиям.
– Я в курсе. Потому вам сразу сказали: у нас нет ни интереса, ни времени с вами беседовать, – отрезал Молох.
– Я много времени не отниму. Десять минут, не более, – хрипловато пообещал Юрченко.
– Нет проблем. Десять минут моего времени будет вам стоить сто тысяч. Не рублей, само собой, – спокойно сообщил Скальский.
– Не дело это – такой беспредел устраивать, – с тихой бессильной злостью произнес Юрченко.
– Нет никакого беспредела. Не знаю, по каким вы живете законам, но у меня один для всех: должен денег – верни. Теперь вы вместе с Чижовым мне триста тысяч должны. Ваше дело: из него вы их вытрясите или со своих кровных будете отдавать. У меня всё честно.
– Я думал, мы с вами договоримся.
– Если бы вы хотели со мной договориться, то прислали бы своего юриста. – Кир развернулся к залу, собираясь уйти. – Попробуйте наш кофе, он невероятно хорош. Вдруг не придется больше…
– Вы мне угрожаете?
– Что вы, беспокоюсь. Тяжело будет вашей дочери вместе с мужем еще и отца хоронить. Всего доброго, Валерий Николаевич.
Скальский вернулся за столик, невозмутимо уселся на место, ничем не выдавая своих чувств, сообщил Виноградову, что всё в порядке, и влился в беседу.
Они поужинали, но, как показалось Еве, уехали довольно быстро. Она рассчитывала, что Кир покажет ей все уголки своего заведения, однако этого не случилось. Она побывала только в ресторане, но и по его обстановке хорошо представлялся размах.
Когда машина остановилась у того самого отеля, в котором они с Киром познакомились, Ева поняла, почему Скальский так рано увез ее из «Бастиона».
Они поднялись в тот же номер.
– Зачем мы здесь? – Войдя внутрь, она напряглась.
– Хочу, чтобы мы провели эту ночь здесь. Мне кажется, в твоем новом образе здесь тебе будет удобнее.
– Ты хочешь меня обидеть? Напомнить о чем-то?
– Нет, для самоутверждения у меня есть масса других способов. Хочу, чтобы остаток вечера и ночь мы провели в этом номере, в этой постели. Ты же помнишь, как всё было в прошлый раз?
– Прекрасно помню, – сказала она, тяжело вздохнув.
Не всё, что сохранилось в памяти о той ночи, было приятным.
– А я хочу, чтобы ты забыла. Или хотя бы, чтобы эти воспоминания ослабли, и не главенствовали над тобой. Твоя мама отдыхает, с ней всё прекрасно. Тебя не притащили сюда силой, не заставили прийти угрозами, и ты здесь не для того, чтобы продаться.
Кир выбил ее из колеи. Ева была растеряна и не знала, что делать.
Воспоминания постепенно стирались, выцветали, словно чернила на бумаге, но чувства и ощущения были еще остры как бритва и держали ее за нервы.
– Поиграть хочешь? – она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой.
– Можно. Мы достаточно друг друга знаем, чтобы пообщаться, не вдаваясь в какие-то фантазии. У нас уже давно всё реально.
– Тогда надо было не отсюда начинать. С кабинета Евражки.
Там, в его блядском офисе, случилось самое первое и самое острое унижение, оттуда началось ее падение. У нее всё внутри вздрогнуло от этих воспоминаний. Она и сама не осознавала, насколько болезненны они, как осколки битого стекла в душе. Встряхнешь – и всё впивается в сердце, в самую мягкую, уязвимую суть.