– Зачем нам грандиозный банкет? – отец тоже попытался воспротивиться.
– Потому что у тебя много друзей, коллег, которые должны отметить с тобой это событие. Да и у мамы с десяток найдется, а у меня, кроме вас, реально только два человека, которых я хотел бы видеть на своем торжестве. Это Макс и Илья. Хватит того, что я на свой день рождения приглашаю всех кого ни попадя для укрепления связей. На своей свадьбе я хочу видеть только близких мне людей, а их не много.
– У меня их тоже по пальцам посчитать можно, – согласилась Ева, а потом рассмеялась: – Ну, мамуля, ты даешь!
– Ева… – Евгения попыталась урезонить дочь, но Ева продолжала смеяться и никак не могла остановиться:
– Простите. Просто мама сказала мне, что хочет, чтобы зять ей был сыном. Ты решила и вправду Кира усыновить?
– Ева, это не смешно, – Евгения Денисовна покраснела.
Кир расхохотался.
Ева легонько толкнула его в плечо.
– Ты хоть понимаешь, что они сделали? У нас никакого шанса разойтись! А если мы поругаемся, а они женатики? Мамуля, блин, с папулей. Нам куда деваться? – смеялась она.
– Да, вот такой у нас хитрый план, – поддакнула Евгения Денисовна. – Имейте это в виду.
– Я хотел у вас ее руки попросить, а теперь уже и не знаю, кто кого просить должен? – засмеялся Кир.
– Забирай, – мама махнула рукой.
Они еще долго обсуждали детали торжества, засиделись допоздна и остались ночевать у отца, чего в прошлый раз так и не сделали, все-таки вернувшись домой.
Дождь снова лил как из ведра, сек воздух тяжелыми струями. Ева крепко спала, иногда вздрагивая во сне от громовых раскатов, а Киру не спалось.
Бесшумно выбравшись из кровати, он оделся, натянул на себя теплую толстовку и спустился вниз по широкой, но достаточно крутой лестнице, с которой когда-то в детстве умудрился свалиться и сломать ключицу.
На кухне Кир нашел свою кружку, из которой еще мальчишкой пил чай. В доме многое сохранилось, как в детстве. Громадные дубовые шкафы, забитые книгами, фотографии на стене в серебряных рамочках и другие вещи, хранящие воспоминания прошлого.
Дождь не прекратился, хотя за те несколько минут, которые понадобились, чтобы вскипел чайник, уменьшился.
Выйдя на улицу, Скальский уселся на крыльцо.
Здесь он рос, тут прошло его детство. В этом саду он рвал яблоки с раскидистых, корявых яблонь, ел с грядки клубнику и таскал абрикосы, объедая вокруг косточки твердую, еще недозревшую мякоть. У него были счастливые воспоминания детства и осознание, что он всегда может вернуться домой и подняться в свою комнату, проведя рукой по перилам, отполированным тысячами прикосновений других рук.
Кир сделал глоток крепкого сладкого чая и посмотрел в высь, тревожно пугающую сначала тьмой, а потом ликующим разрушительным хохотом далекого грозового раската.
Вздрогнула высота – и ветвистая молния стальной венозной сеткой вспорола кожу неба.
Как всегда, всё внутри Молоха восторженно замерло при виде этого зрелища.
Тихо скрипнула дверь.
– Так и знал, что ты не спишь, – сказал отец, опускаясь на ступеньку рядом с сыном.
– Дождь же. Не могу.
– Ты с детства был неравнодушен к стихиям, – улыбнулся Владислав Егорович, вспоминая, как в грозу не раз обнаруживал сына на крыше дома, куда он выбирался через окно в своей комнате, чтобы поглазеть на молнии.
– А ты чего? Плохо себя чувствуешь? – забеспокоился Кир, хотя отец не жаловался на здоровье, хорошо выглядел и был довольно бодрым.
– Да так… Мысли бродят… – вздохнул Владислав Егорович. – Мы так с тобой и не поговорили наедине. И мне кажется, что это неправильно. Она хорошая девочка, да?
– Твоя или моя? – усмехаясь, спросил Кир.
– Обе, – рассмеялся отец. – Я про Еву. Мне нравится твой выбор. Я одобряю. Хоть ты моего мнения и не спрашиваешь.
– Не спрашиваю, – улыбнулся Кир, – но я рад, что ты его одобряешь.
– Думаешь, наверное, седина в бороду, бес в ребро… так говорят.
– Ничего я не думаю, – Кир повторил то, что говорил за столом. – Тебе не нужно ничего объяснять и как-то оправдываться передо мной.
– Не знаю… Я боялся, что ты будешь злиться…
– На что? На то, что мой отец вдруг набрался смелости наконец стать счастливым? Если бы это произошло раньше и с кем-то другим, то, возможно, задело бы меня. Но Женечка мне кажется идеальным вариантом в нашем случае.
Отец вздохнул, и Кир после минутной паузы и глотка почти остывшего чая продолжил:
– Много лет прошло со смерти мамы. Достаточно, чтобы понять, что одиночество – это плохо. Не надо быть одному. Так и мне будет за тебя спокойнее.