Держась друг за друга, как молодожёны на Достоевской, мы шествовали дальше и дальше, а конца и края не наблюдалось. К чёрту приличия, всё равно нас никто не видит, а принципы и пафос могут привести к тому, что до цели дойдёт кто-то из нас двоих, если вообще дойдёт. Теперь я не ощущал самого последнего, того, чего нет в чёрной дыре, с которой аналогий у меня скопилось хоть отбавляй. А именно времени. Оно замерло. Мы могли вернуться обратно и, либо: а) ничего бы не произошло и гулянья до сих пор бы продолжались; б) прошли бы тысячи, а то и миллионы лет, и метро бы функционировало как до Катастрофы. Так же я не имел понятия, сколько оставалось метров до конца тоннеля.
Пройдя нное расстояние за нное время (может, мы на пути вообще попали в параллельное измерение в сравнение с тем, как попадают самолёты во временную дыру?), я завидел долгожданный свет. Опьянённые, мы с Чумой бежали вперёд, падая и поскальзываясь на ходу. Но всякий раз падение смягчал газончик травы и влажный мох. Страшнее было потеряться, но фортуна в данном вопросе всецело заняла нашу сторону.
Радость сменилась разочарованием, когда источником света оказалась горящая бочка. Мы заворожено оглядели её со всех сторон, затем Чума окликнул меня, чтоб я глянул на стену:
— Разрази меня гром, это что за пое*ень? — мурашки оккупировали моё тело.
— Это не пое*ень, а оккультный знак — выходил длинноволосый мужик, одетый во всё чёрное, из мрака. Вслед за ним материализовалась ещё дюжина человек. Все тринадцать на одну рожу, вплоть до тёмной одёжки, сливавшей адептов со здешним сумраком.
Неизвестные люди, назвавшиеся слугами Лиговского проспекта, встали полукругом, прижав нас к стене. Выхода никакого, хотя математически мы с Чумой смогли бы их всех положить из автомата. Но адепты настолько близко пригвоздили нас к стене, что мы не успели бы даже поднять ствола. Языки огня, вырывавшиеся из бочки, одновременно успокаивали и приводили в животный ужас.
— Сколько осталось до Лиговки? — я понял, что стоит хотя бы наладить общение, дабы выиграть какое-то время. С другой стороны, зачем нам оно?
— Так вы почти пришли — отозвался главный у них. — Считайте, что вы на КПП. Но пройти через него можно только одним путём.
— Каким же? — терпеливо ждал я, пока длинноволосый продолжит.
— Всё просто: вы отдаёте нам свою плоть и душу — в руках чернокнижника сверкнул нож с козьей рукояткой и волнообразным по форме лезвием. — Вы должны постичь боль и через неё получить неописуемое наслаждение. Встречу с самим Вельзевулом!
При последнем возгласе адепт высунул свой язык сантиметров на пятнадцать и провёл лезвием по нему. Хуже «Исхода» в питерском метрополитене после Катастрофы были только одни. Похоже, к своему несчастью, мы с Чумой на них как раз и наткнулись, хотя по преданиям с группировкой никто никогда не пересекался. Сатанисты. Культ Вельзевула, Демиурга или, в простонародье, Дьявола. Не признавали они ничего, кроме как жертвоприношений и веру в то, что прибудет сын Антихриста, как две с лишним тысячи лет назад спустился на Землю Христос. Куда, спрашивается, хуже, если всё живое снаружи и так уничтожено? Может, тупо расколоть планету пополам?
За время моих домыслов, не занявших и пары секунд, пока сатанист размазывал кровь с языка по губам и носу, остальные служители Вельзевула обнажили свои ножи. Никогда бы не подумал, что всё, ради чего я творил в своей жизни, оборвётся здесь, от рук оккультников. Выход оставался один. От всей души я двинул со всей дури стволом по яйцам длинноволосого. Он и не успел опомниться, как я схватил его и упёр дуло меж лопаток. Сатанист скулил, пытаясь присесть на корточки, но оружие ему не позволяло. «Терпи, мразь, — сказал я ему по буквам, после обратился ко всем. — Если не пропустите, то вслед за ним каждый из вас встретится с Сатаной. И, поверьте мне, встреча будет не из приятных». Адептов похлеще, чем от цунами в Японии, снесло в сторону. Чума взял их всех на прицел.
— Хм, неплохой ножичек — отобрал я его у чернокнижника. — Учили хоть обращаться с ним? Ладно, повторю вопрос: «Сколько нам осталось до Лиговского»?
— Пять… десять, да, десять метров! — перед лицом смерти все равны и все жалки. И именно в сей момент лучше всего узнаётся человек.
— Почему же мы его не видим? Впереди одна темень. Хочешь наколоть?!
— Нет! — ещё больше заскулил сатанист, прижимая руки к набухшейся промежности. — Там у них гермоворота. Слева звонок, позво́ните, скажите: «Молох».