— Ну, это нормально — ухмыльнулся Ахмет. — Сам до сих пор чувствую себя свежевыжатым лимоном. А как ты, Молох?
— Порядок — прокашлялся я. — Сейчас только руку прицеплю на место.
На том продолжили спуск. Я светил фонарём вниз, но, кроме как океана мрака, ничего не видел. Ощущение, будто спускаешься в центр Земли, к истокам жизни, её недрам. Питерская подземка считается самым глубоким в мире метро по средней глубине залегания. Примерно 50–75 метров под землю. Адмиралтейская, почётно получившая пальму первенства в 2011 году, отбабахала вообще на 86 метров вниз. А глубина некоторых перегонов вовсе доходит до ста метров. «Незавидная доля», — подумал я. Ведь спускаться нам придётся ещё около полусотни метров, исходя из прокрученной в голове занимательной статистики.
— Вы слышите? — от постороннего голоса я каким-то чудом вновь не полетел вниз. Но на сей раз я бы, железно, превратился в кровавый блин.
— Чума, это ты, твою мать? — выругался я в сердцах.
— Послушайте — проигнорировал голос вопрос. Да, то был Чума, едрит его мадрид!
Звук, первым услышанный Чумой, потревожил нас где-то на половине пути спуска. Издавался тот сверху и казался мне роем пчёл. А люк то снаружи не закрыт! Похоже…
— Плесень! — крикнул я. — Быстро все вниз!
Стоило говорить, что последующие шесть-семь минут жизни протекли для нас в гонке со смертью, в которой первым бы выбыл кавказец, а за ним, как кегли в боулинге, все остальные? Треклятого дна до сих пор не наблюдалось, когда рой уже буквально вонзался в уши. Я слышал крики Ахмета и Чумы, наслаивавшиеся друг на друга. Следом завопила Чулок, и сразу после оного я почувствовал, как мои пальцы покрываются свинцом. Один за другим, как в детской считалке, фаланги отлеплялись от ступеней лестницы. Я выронил фонарик. Прибор, который мне подарили в иной жизни дети-цветы.
Из-за гула я ничего к тому времени не слышал. Перед тем, как упасть, я глянул вверх. На меня летело что-то огромное, выделяющееся на общем фоне темноты. Одна фигура перелилась во вторую, вторая в третью. Через мгновение четвёртая фигура, коей являлся я, слившись с остальными, помчалась вдогонку к галогенному фонарю.
Мы оказались на осадном положении после того, как группу отправили в карантин. Недовольные требовали ответов, куда пропали добровольцы, будучи облучённые малой дозой радиации. На разъяснения у нас нет времени, потому лично мною, профессором Преображенским, отдан указ о де-юре перестройке первого яруса в зону гетто, рассадив пролетариев по камерам. Мы пока не говорили, какое мясо они употребляют в пищу, но скоро, в виду отсутствия тел, придётся полностью отказаться от еды. «М» посоветовала масштабную вакцинацию У-13, в том числе служителям персонала.
Я начинаю задумываться о том, так ли благодарны к нам рабочие с нижнего этажа? Мы предоставили им жильё, снабдили едой, питьём, отгородили от угрозы возникновения лихорадок, связанных с разложением трупов в виду того, что последних просто-напросто негде хоронить. Но поблажки закончились. Самые агрессивные попадают к нам на стол. Личною мною проведена лоботомия над двумя пациентами, которые больше не станут вставлять палки в колесо науки. Подопытные не понимают, что они веганы — раздаточный материал, плоды ошибки генетического кода. Или, может, новая раса, способная выжить в современном мире, как когда-то до нас ходили по земле лемуры, гипербореи? Время расставит приоритеты по местам.
Я смотрел на мир, как будто тот находился в тумане. И я парил над землёй, а надо мной пробегали причудливые изгибы камня, словно окружавшее меня место являлось пещерой. Я не чувствовал боли, не ощущал своего тела. В груди лишь полыхал огонёк сладостного ожидания встречи с Господом. И он не будет меня судить, вспоминая все мои грехи только для того, чтоб отправить меня в ад или рай. Я знал, что это будет среднее, между ними. Что Бог, который меня ждёт — тот самый старец с семидесятью руками. И ему решать, на какой станции метро мне жить. Один раз я уже умирал, когда произошла Катастрофа, теперь мне не страшно. Осталось ждать всего ничего. В сладчайшем заражении ума и тела я закрыл глаза.
Глава 11. ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ
Мне уже приходилось просыпаться после долгого кошмарного сна в лазаретах или комнатах отдыха. Первым таким испытанием пришёлся Стикс, вторым — встреча с любезным фанатиком в тоннеле между Лесной и Выборгской. Дальше — сомнамбулия каменных джунглей. Место, в котором я сейчас находился, не было похоже ни на Лесную, ни на больницу военмедиков. Напротив — такое впечатление, что я и не возвращался из преисподнии, а только к ней двигался и сейчас лежал в эпицентре топки.