Дождь гремел так сильно, что они и не заметили как сзади подкатила телега с пьяным крестьянином.
— Эй бабы. Чего вам дома не сидится в такую слякоть?
Эльва смиренно опустила голову.
— Здравствуй, добрый человек. Спешим в Чахтице, ждали возницу, а он так и не приехал. Худа без добра не бывает — спасли пять гульденов.
Крестьянин присвистнул.
— Пять гульденов. Ну вы бабы и дуры. Я бы вас и за два довёз. А вообще вам, бабам и деньги не нужны. Всегда есть чем расплатиться.
Мужик загоготал, распространяя невыносимый смрад из выщербленного рта. Эльва ловко бросила монету, крестьянин схватил её на лету и куснул.
— Довези нас до Чахтице, получишь ещё одну.
Крестьянина звали Миклош. От радости, что заплатили такие деньжищи он довёз их с ветерком, укрыв от дождя рогожей, да ещё и салом угостил. На прощание Миклош спросил:
— Уж не на казнь ли проклятущей Розалин пожаловали?
Эльва махнула рукой.
— Нет, братец. Работу ищем.
Миклош, казалось, не услышал их слов.
— Будь проклята эта ведьма. Она свела в могилу родителей моей невестки. Да и внуки едва выжили. Оспа выморила добрую половину деревни. Я бы и сам с удовольствием посмотрел как её спалят, да с утра отправляюсь в Прагу с большим грузом. Если хотите, подвезу по-свойски за небольшую плату.
— Спасибо, добрый человек. Пусть во всём тебя ждёт удача.
Когда крестьянин отъехал, Джессика спросила, на каком языке они говорили.
— Разумеется на венгерском. То ли ещё будет. Скоро ты выучишься понимать все языки.
В замке им были не особо рады. Слуги есть, в рабочих руках не нуждаются. Но когда Эльва за двадцать минут приготовила из вялых овощей, смальца и толики круп похлёбку, понравившуюся самому управляющему, их приняли без лишних вопросов. Эльва быстро нашла общий язык со стряпухами. Работала ловко, расторопно, приказов не раздавала, а лишь просила подать соль, вино или чеснок. Стряпухи рассказали, что ведьма заточена в подвале под конюшнями. Её никто не хотел исповедовать, но один монах из далёкой церкви всё же придёт после вечерней молитвы.
Переделав всю положенную работу, Эльва отправилась на конюшню, прихватив с собой Джессику. Стражник не пропустил.
— А вам что здесь надо?
Эльва вытащила из сапога скрюченную сизую ногу.
— Так ведь хворь у меня, мил человек. В навозе нужно ноги держать. Мне и управляющий разрешил. Солдат все же не пропустил, послав часового разузнать. Часовой вернулся через пять минут и не один, а с управляющим.
— Пусти Янек, посмотри на её ноги. Она сегодня знатно поработала. Проходи мать, не хворай, а о моей матушке лишь господь уже позаботится.
***
— Слушай Джессика. Слушай. Ш-ш-ш-ш.
Шум дождя унёсся на второй план. Ржавшие, чешущиеся, цокающие кони угомонились наконец. Под полом заскребли мыши. В деревянных сваях завозились какие-то синие жуки. Завибрировала каменная кладка, зазвенели ржавые прутья темницы. Джессика услышала быстрое прерывистое дыхание.
— Ш-ш-ш. Слышишь? Это она. Ишь как сопит. Видать, хорошо пытали.
Джессика различала звуки всё сильнее.
— Что она шепчет?
— Молится. Просит силы природы укрепить её дух.
Зашёл управляющий.
— Эй, там. Господин хочет супу с клёцками, сможешь приготовить?
Эльва покорно кивнула головой. Они вернулись на кухню. От ног шёл такой смрад, что поварята попрятались за печь. Эльва принялась хлопотать. Зашла одна из стряпух.
— Мать, без обид, но с такими ногами спать будешь в другом месте.
Эльва вежливо поклонилась.
— Прости дочка. Ноги совсем скрутило болезнью. Мы на конюшне заночуем. Нам окромя рогожи ничего не нужно.
Пришёл управляющий. Долго ругался на бессердечных людей, увещевал Эльву идти спать в общую горницу. Старуха нежно взяла его за руку.
— Сынок. Храни тебя небо от всяких невзгод. Не хочу первый день начинать со склок. Прикажи постелить в конюшне, мы люди привыкшие, к перинам не приучены.
Дико смущаясь, управляющий ответил:
— Мать, ты только скажи. Эти паршивки сами у меня на улице окажутся.
Она прижала ладонь к его сердцу.
— Спасибо милок, не надо. Ещё не так холодно, а спать под дождём — удовольствие. Ты ведь Тибор? Моего сыночка тоже так звали. Храбрый был, красивый, с таким же добрым сердцем, совсем как ты. Погиб, защищая отчизну от клятых турок. Зато погляди, какую дочку оставил.
Крупные слёзы потекли по щекам Эльвы. Джессика и сама еле сдерживалась. У Тибора защипало в глазах. Он убежал, чтобы устроить добрую старуху на ночлег.
— Перестаралась, — сказала Эльва, когда Тибор заселил их в одну из пустующих комнат в левом крыле. Темница находилась совсем в другом конце замка. Ночью Эльва и Джессика выбрались «подышать». Найдя укромный закуток, они снова начали слушать стены. Стражники лениво ругались, скорее от скуки чем от злобы.
— Что не говори, Бенце, а не повезло тебе с женой.
— Заткнись, Лайош.
Но Лайош, казалось, не замечал возмущения приятеля.
— Да, да. Жена у тебя, по правде сказать — не ахти. Кривые зубы, бородавка на носу. Кухарка из неё тоже, так себе. Одно хорошо — толстая как боров, есть над чем потрудиться.
— Заткнись, Лайош, — говорил Бенце вяло, безразлично. Так нерадивый прихожанин произносит «аминь» в конце молитвы.
— Мамаша у неё тоже — та ещё штучка. Пьет брагу словно воду. И громко рыгает при людях.
— Заткнись, Лайош.
Они бы спорили до самого утра, упомянув всех родственников Бенце, но командир караула прервал плодотворную дискуссию, сообщив, что прибыл исповедник. Заскрежетали двери, исповедник прошагал внутрь. Эльва прижалась к стене, приставив палец к губам.
— А теперь слушай внимательно! Сейчас ты очень удивишься.
Исповедник заунывным голосом бубнил слова молитвы, Джессика слушала, но Эльва махала на неё рукой, стараясь переключить внимание на что-то более важное. Слова молитвы постепенно превратились в монотонный гул, а потом и вовсе ушли на второй план. Джессика услышала мелодичный, очень приятный голос:
— Утешься, сестра. Ты была сильной и мужественной. Палачи не должны видеть твоих слёз.
Второй голос, полный боли, страха и отчаяния, с дрожью отвечал:
— Я боюсь, мать. Я очень боюсь завтрашнего дня. Они почему-то думают, что я — это ты. Под пытками я клялась, что это не так, но они вырвали из меня признание. Давай сбежим. Неужели ты не можешь мне помочь?
Бубнение усилилось и лишь Эльва и Джессика слышали истинные слова той беседы.
— Увы, сестра, это невозможно. Утешься.
— Я каждый день насылала ливень. Я потратила на него все силы. Что мне делать? Ты можешь вызвать дождь? Тогда они отсрочат казнь. Мы что-нибудь приду…
— Сестра. Прошу тебя, не гневи природу. Всё предрешено. Смирись. Прими костёр. Я дам тебе за это великую награду.
Несчастная пленница заплакала. Лже-исповедник успокаивал её, а потом промолвил:
— Я оставлю тебе частицу своей души. Так сильна моя любовь, сестра. Ты сгоришь. Я соберу пепел и воскрешу тебя. Воскрешу тогда, когда настанет время. Когда мы будем готовы уничтожить всех ненавистных нам врагов.
Пленница тихо вскрикнув, промолвила:
— Спасибо мать. Я чувствую. Твой тёплый дар греет меня изнутри. Клянусь, я сберегу его для тебя. Прошу, утешь мои печали и оживи меня, когда придёт время.
Раздалось шуршание.
— Мне пора. Свидимся через сотни лет. Для тебя они пронесутся в одно мгновение. Вечером всё уже будет позади.
— Благодарю тебя, мать. Как жаль, что я встретилась с тобой так поздно. Мне страшно, мне очень страшно.
— Прощай.
Пленница завозилась, гремя цепями.
— Мать. Погоди. Я хочу напоследок сказать что-то важное. Я была очень осторожна, они бы никогда не нашли меня. На меня кто-то донёс. Кто-то из наших. Будь осторожна.
— Прощай сестра.
Священник гнусаво сообщил, что исповедь окончена. Заскрежетали двери, он зашагал сквозь двор в свои покои. Джессика и Эльва украдкой проследили за святым отцом, оставившим после себя аромат фиалок.