На операции подобного масштаба Трофимыч всегда выезжал лично, плевав на все директивы вышестоящих лиц. «Тыловые крысы» и «подкаблучники империализма» были самыми мягкими из выражений, которыми он их наградил на этот раз.
У каждого из выходов, что наметил на карте Петр, уже стояло по несколько их ребят. Покореженный ржавчиной амбарный замок с тихим звяканьем упал на землю. Савицкий выругался, но Петр уже потянул дверь на себя. Не видно было ни зги, но вот в просвете мелькнула чья-то тень. Операция началась.
— Стоять, ЧК!
Кто-то ругнулся, и попытался проскочить в один из выходов. Вспышки выстрелов озарили чернильную тьму. Послышался звон разбитого стекла, и в воздухе разлился резкий запах спирта. Петр споткнулся об одну из многочисленных коробок и едва не прострелил себе сапог. Кто-то рухнул на землю неподалеку, судя по всему, напоровшись на все те же вездесущие коробки.
— Бляха-муха! — с чувством сказал упавший, и Петр по голосу понял, что этот не из своих.
— Зажигай, Васька! — крикнул Трофимыч, и тишина снова наполнилась канонадой пальбы.
Петр выстрелил, но промахнулся. Тот, другой, тоже выстрелил, но и его ждало фиаско. Потихоньку начали зажигать керосинки. Наган издал сухой щелчок, тогда как наган врага нацелился прямо на него. В порыве отчаяния Петр бросился прямо на врага и что есть силы врезал по заросшей челюсти.
Они покатились по полу, сцепившись как дикие звери и забыв про человеческую речь. Ушные перепонки разрывало от нестерпимой боли и грохота пальбы. Противник был крупнее и сильнее него. Петр вытянул нож из голенища сапога и всадил его в ногу по самую рукоять, но враг лишь взбеленился еще пуще и приложил его головой об острый угол одного из ящиков. Кровь теплыми струйками залила глаза. Петр ударил врага локтем, но силы уже почти оставили его. Неподалеку белела фигура Савицкого.
— Гриша, подсоби. — прохрипел Петр, но тот словно не слышал его, деловито обыскивая труп поверженного врага.
Петр обмяк безвольной тряпицей. Хватка ослабла, и вот он уже валялся на полу, дожидаясь, пока враг отвернется. Схватив ближайшую лампу, Петр вскочил, и, пока противник не успел опомниться, что есть мочи врезал ей по голове. Чугун не подвел, и мужик рухнул на пол. Петр заломил ему руки в два счета нацепил наручники.
— Хорош дымить, пакуем голубчиков, пишем опись. — прикрикнул Трофимыч на Савицкого. — Воронов, приведи себя в божеский вид, ты бы еще почеломкался с ним тьфу, нелегкая.
Начальство было не в духе. В коробках нашлось заграничное оружие интервентов. Не нравилось это Трофимычу, попахивало очередной войной, но виду он не подавал, только знай себе кричал на опьяненных победой подчиненых, чтобы не слишком зазнавались. Дымя самокруткой, он вышел на улицу, дав Петру знак следовать за собой.
Вдали над рекой словно второе солнце золотился купол Александро-Невского собора, и тихо скользили утлые лодчонки по водной глади. Еще охваченный сонной дремой Котлов, постепенно начинал выходить из оцепенения, наполняя улицы бричками и прохожими, постукивая ставнями и громыхая засовами.
— Сдается мне, кулачишко тот неспроста молчал. Дурак я, послал туда Лебедева, боюсь, порешили парня. Знаешь, что? Соберем-ка мы ребят и еще раз все ходы-выходы прошмонаем, авось, просто заплутал. — сказал Трофимыч Петру.
— Думаете, он продукты контрабандные там прячет?
— Хуже: оружие, да и крысиные норы эти мне, признаться, покоя не дают. Черт его знает, что за зараза из них выползти может, если белые попрут.
Петр вздохнул и затушил окурок носком сапога. Ребра болезненно ныли, и каждый вдох отдавался резкой болью во всем теле. Мысль о том, что он был на волосок от смерти, ничуть не волновала Петра, словно он был лишь наблюдателем своей жизни. Однако, слова начальства заставили его крепко призадуматься. Не много ни мало то был еще один долг, тяжелым ярмом висевший на его шее.
— Будет сделано, Сергей Трофимович. — сказал он.
За всю жизнь Петр Воронов рыдал лишь три раза. Первый был раз был, когда он наступил ногой на ржавый гвоздь, и отец отвесил ему подзатыльник, приговаривая, что плачут только бабы и дураки. Второй раз был, когда учитель Лаврентий Степанович оттаскал его за уши, когда Степа Першин стащил мел. Обида и гнев оказались сильнее отцовских наставлений, и Петр не успокоился, пока как следует не вздул виновника его позора. Третий раз был, когда пришло письмо из Петрограда от тети Лены. С прискорбием тетка сообщала, что их мать не вернется — попав в толчею после расстрела демонстрации рабочих, у нее случился выкидыш. Ни мать, ни ребенка спасти не удалось. Похоронки на братьев он встретил с сухими глазами и тоскливой обреченностью. Смерив сына пристальным взглядом, отец его сказал: «Айда со мной». И Петр пошел, не мог не пойти.