– Ну, теперь и мне налейте! – слышит немец Лешкин голос. – Теперь я поздравлю. – Чарку вверх поднял. – Ну что, Степа! И тебя окрутили? Ох эта любовь… Хоть сколько от нее бегай, а она тебя все равно за шкирку возьмет и в сельсовет притащит! – Рассмеялся. – Степан… Татьянка! Любви вам крепкой! Красивой и верной! Любви в радости и в горе…
Лешка говорил и говорил о любви, а немец видел, как налились гневом Марусины очи, как недобрая, обиженная усмешка поразила уста, как спина выгиналась, подбородок – выше, выше… Степка испугался. Ему показалось, еще миг – и Маруся взорвется, хлестанет Лешку по щеке, закричит на весь свадебный шатер: «Да какая там любовь, черти бы вас всех побрали?! Или вы тут все слепые собрались, ей-богу?! Нет между немцем и горбоносой никакой любви! И не будет! Слышите? Никогда не будет! Ни за что!» Степка растерянно заморгал, передал Татьянке большую коробку с пышным бантом и уже готов был протянуть к Марусе руку, плюнуть на всю эту комедию и сказать ей, что пусть она не волнуется, он никогда ее не покинет – да натолкнулся взглядом на голые, без красного кораллового намыста Марусины груди и опустил голову: отчего это она намысто не надела?!
– …Поэтому пью за молодых и пусть… – Лешка выпил, огурец в рот кинул и скривился: – Ох и горько!
– Горько! Горько! – загорланили ракитнянцы. Чарками зазвенели.
Степка потянулся к Татьянке, натолкнулся на большую коробку, которую та все еще держала в руках, поцеловал – как будто пыль смахнул, – неловко наклонясь к невесте через коробку.
– А что в коробке?! – закричали гости. – Татьянка! Открывай уже! Потом нацелуетесь.
Татьянка с любопытством сорвала пышный бант, открыла коробку и не удержалась:
– Ох и красота!
Гости вытянули шеи, Степка и тот в коробку заглянул, хоть и боялся, что Маруся выкинет какой-нибудь фокус, но – нет: в коробке лежал комплект постельного белья красоты неимоверной, тонкий батист белый весь в цветах розовых, нежных, кружево по краю. А на тех простынях невесомых – тяжелое намысто коралловое.
Татьянка охнула, ладошкой рот прикрыла.
– Маруся! Неужто свое намысто отдала?!
Маруся бровь дугой выгнула.
– С чего бы?! Я своего никому не отдаю!
– В городе купили! – Лешка объясняет, а Степке очи красным залило: «Что ж ты творишь, Маруська!»
Все настроение испоганила. И гости теперь немцу – пьяные да дурные, и Татьянка – носом в его щеке яму прокопала, и Старостенко – упыряка, потому что заставил в хату чужую бабу привести, и вся эта глупая затея – только стыд и срам. Степка пил и целовался, целовался и пил, и никто из ракитнянцев не заприметил ничего странного в поведении молодого – все на собственных свадьбах такими были. Только и удивились, что гонору немца, потому что, когда сияющая Татьянка быстро выхватила из коробки тяжелое коралловое намысто и натянула на шею, Степка разозлился и процедил:
– Сними! – И зыркнул на Марусю гневно.
Маруся с Лешкой сидели на почетных местах недалеко от молодых, рядом с председателем и его женой.
– Маруся! А что это ты печальна, как светлая грусть безутешная? – спросил Старостенко серьезно.
Степка услышал, насторожился.
Маруся неторопливо расправила плечи, усмехнулась, к мужу прижалась:
– Вот решили ребеночка завести да так старались, что утомились.
Немец покраснел, Старостенко хохотнул, Лешку по плечу похлопал:
– Старайся! У нас демографические показатели того… хромают на обе ноги. – Молодым пальцем погрозил. – И вы тоже старайтесь!
Татьянкин отец воспринял слова председателя как приказ для срочного исполнения, вскочил и объявил:
– Пусть уже молодые идут в хату, а то понапиваются и не смогут… А надо!
Немец подскочил слишком быстро, и ракитнянцы отметили этот факт веселым шумом за столом.
– Нет, вы только гляньте на Барбуляка! Подскочил, как ужаленный! – хохотали одни.
– Так ясное дело… Дождаться не может! – шутили другие.
Татьянка манерно встала из-за стола, прозрачной фатой лицо прикрыла.
– Если кто нам со Степой на первую брачную ночь пожелать чего-нибудь хочет, то мы… – умолкла, смутилась.
Нина Ивановна растерялась, дернула дочку за фату.
– Это еще что такое?
– Обычай такой… Нездешний… Хочу, чтоб на моей свадьбе по-особенному было, – ответила библиотекарша и процитировать смогла бы отрывок из любовного романа, где какая-то сволочь Пьер полгода морочил голову какой-то Женевьеве и таки уговорил ее на свадьбу, но когда молодые уже шли в сторону опочивальни с высокой кроватью, бывшая любовница Пьера Розанна от ревности и злобы предложила, чтобы все гости пожелали молодым на эту ночь чего-то исключительного и сказочного, потому что сама хотела пожелать Пьеру, чтобы тот не перестал ее любить. Но случилось наоборот – после тех пожеланий гуляка Пьер навсегда забыл распутницу Розанну и до смерти любил только чахоточную и богатую Женевьеву.