Баянист Костя, известный в Ракитном как та еще зараза, первым выбежал на середину шатра и загорланил:
– Немец! Слышишь? Желаю, чтобы ты до утра не вынимал…
Договорить не успел. Татьянка швырнула в хулигана свадебным букетом и объяснила, пока девки смеялись над Костей и говорили, что раз свадебный букет достался ему, то теперь он должен срочно жениться, хоть на кобыле:
– Такие пожелания нужно говорить на ушко…
Гости закрутили носами: что за глупость невеста придумала?
Нина Ивановна обвела напряженным взглядом примолкших ракитнянцев и попросила дочку:
– Да идите уже… Вот всем миром желаем вам…
– Погодите! – услышал растерянный Степка Марусин голос. – Вот у меня, например, есть что пожелать молодым, – глянула на Татьянку. – Так как? Можно?
Татьянка застеснялась, кивнула. Маруся пробиралась из-за стола к молодым, а за ней уже повскакивали девчата и хлопцы.
Степка напрягся до предела. Побрел за Татьянкой, стал рядом с ней на выходе из шатра – ох, скорее бы эта морока закончилась.
Маруся подошла к Татьянке и что-то быстро прошептала ей на ухо. Татьянка выкатила глаза и некрасиво открыла рот, словно от неприятной неожиданности.
– Татьянка! А я желаю… – на молодую уже цеплялась одна из подружек, что-то шептала, смеялась.
Маруся стала напротив немца, глазами печальными – Барбуляку прямо в душу.
– Хочу и тебе, немец, пожелать…
– Желай… – смутился, глаза отвел.
Усмехнулась, к уху его наклонилась.
– Чтобы и не глянул в ее сторону, не то чтобы коснулся! – прошептала горячо. – Или забуду! Навеки.
«Уже забыла! – вздохнул Степка мысленно. – Девять дней… Девять дней окно будто глиной замазано! Намысто… сбросила, как гадюка старую кожу. Горбоносой отдала, словно знамя переходящее».
– Понял? – отшатнулась.
– Понял, – вырвалось невольно. – Понял, Маруся.
Молодым постелили в Барбуляковой хате, потому что немец заупрямился – ни за что не хотел переселяться в Татьянкину. «Мало того что чужая баба рядом будет, так еще и в чужую хату поезжай!» – раздражался мысленно, когда Татьянка осторожно рассказывала, как хорошо и сытно будет им у Тараса Петровича с Ниной Ивановной.
– Хочешь, чтобы спился за полгода, – отвечал немец, и в конце концов библиотекарша нашла немало плюсов в перспективе жить в старой Барбуляковой хате. Не помрут, а там и Старостенко новый дом даст.
В шатре еще пели и галдели, когда Степа и Татьянка вошли в чистую комнату с новой деревянной кроватью на два спальных места, которую Нина Ивановна лично выбирала на базе кооперации. Степка сел на край кровати и вмиг протрезвел. «И что это я натворил?!» – так часто заморгал, что даже пришлось снимать очки и протирать стекла.
«Как же волнуется! – ужаснулась библиотекарша. – Наверно, никогда еще бабы у него не было и теперь вот не знает, что делать!» Подумала такое и еще больше ужаснулась – а сама ж?! Сама ж тоже никогда… Как же они управятся?..
Татьянка опустилась на мягкий стульчик у кровати, сцепила руки и нервно прошептала:
– Такие девки глупые… Вот пожелали, чтоб мы сегодня ребеночка зачали…
Немец дернулся, глаза поднял.
– А Маруся Лешкина… Маруся чего пожелала?
Татьяна напряженно рассмеялась.
– Не скажу…
– Э, нет! Скажи, – настаивал.
– И зачем? Это ж она мне говорила, не тебе…
– А я, получается, не при деле…
– Степочка, не обижайся. Такую глупость пожелала, что и говорить стыжусь.
Немец встал, вытянул из кармана сигарету и сказал:
– Ну, тогда пойду… Покурю.
Библиотекарша испугалась.
– Да ты что! Стыд… Да стой, ладно! Ладно, скажу…
Степка покрутил в руке «Пегас», но не спрятал. Снова сел на кровать. Татьянка смущенно ухватилась за край фаты, выдохнула, опустила глаза.
– Сказала: «Любовника тебе, подружка, хорошего желаю, потому что немец, верно, совсем ни на что не годится! Будет тебе вместо мебели».
– Что?! – Степка аж сигарету выронил. Встал, на месте топчется – а злость со стыдом выкручивают нутро. Очки поправил.
– Пойду… Покурю. – Татьянку, в пиджак вцепившуюся, оттолкнул. – Чего это ты?! Сейчас вернусь!
– Степочка! Не ходи! Не бросай меня в такую ночь… Умоляю! – плакала. – Зачем я тебе сказала? Зачем? Я ж ей не верю. И любовников заводить не собираюсь. Степочка!