Орыся равнодушно пожала плечами, словно все мирское вдруг стало для нее далеким и неинтересным.
– Да… Сегодня… – прошептала.
Маруся сдержала слезы и вдруг подумала, что никогда в жизни не говорила маме, как сильно любит ее. Испугалась – а ну как не успеет? Погладила Орысю по сухой ладошке и прошептала:
– Мама… Я тебя так люблю… – не удержалась, разрыдалась, к Орысе бросилась, целует. – Слышишь, мама? Не покидай меня. Мама… – и уже как дитя: не про любовь, не про Орысю слабую, – про себя, про страхи свои. – Не покидай меня! Не покидай…
– Ты у меня хорошая дочка, – прошептала Орыся главное и закрыла глаза.
Маруся задохнулась и замерла. Это что? И все? Миг тому мама вдохнула, а выдохнуть… Это и все? Это и есть смерть? Дышать, двигаться, даже повести глазами – нельзя! Нет, не страшно, нельзя. Неподвижность. Замерло все. Мама вдохнула, а выдохнуть…
Маруся наклонилась к Орысе – а вдруг дыхание стало слабым и она просто не может расслышать его. Еще миг тому мама вдохнула, а выдохнуть… Неподвижность. Замерло все. Маруся провела ладонью по Орысиному лицу и закрыла маме очи. Поцеловала ее в еще теплую щеку. Вышла из маленькой комнатки на крыльцо, где Лешкина мать Ганя развлекала внука, и сказала:
– Вот теперь я совсем взрослая стала!
И упала на землю, как подкосил кто.
– Ну, понятно, что председатель свою тещу по первому разряду похоронит, – перешептывались ракитнянцы на Орысиных похоронах, утирая слезы и поглядывая, как Лешка поддерживает скорбную Марусю, а его мать Ганя внука опекает.
– Теперь Маруся с сыном в новый дом наконец выедет, – кумекали. – Нужно бы к председателю подкатить… Пусть бы отдал старую Орысину хату под аптеку. Хорошо ведь? Была бы в Ракитном аптека или там магазинчик хозяйственный, а то в сельпо все гамузом – и консервы, и мыло, и топоры вперемешку с вьетнамскими кедами.
– Не может председатель Орысину хату конфисковать, – говорил баянист Костя, Лешкин дружок закадычный. – Ту хату еще до революции родители бабы Параски сложили. Не колхозная она.
– И что с того? – возмутился вечный секретарь ракитнянской парторганизации лысый Ласочка. – Если для социалистического строительства понадобится, то можно и конфисковать. Колхоз председателю с Маруськой новый дом дал? Дал! Выходит, старую хату может забрать. И не под аптеку. Я бы, например, там кафе с чаем устроил.
– Ой-йой, знаем мы ваши чаи! – трещали бабы. – Где это видано, чтобы за чаем через полсела в какое-то кафе идти. Добрые люди чаи дома распивают… Знаем мы ваши чаи! Горилочки вам всё мало, чтобы вы все передохли от нее, паразиты!
И могли те пересуды вылиться во вполне конкретные претензии, но после Орысиной смерти Маруся так и осталась в старой материнской хате. Сначала сиднем сидела изо дня в день и все Орысины вещи перебирала, словно надеялась найти ответ хоть на один из вопросов, которые так и не успела задать матери. Лешка жену не трогал, понимал – горе. Да и не было у него времени рядом с ней горевать – дел в хозяйстве хватало.
Через месяц Маруся стала потихоньку в новый дом наведываться – приберет, борща наварит, с новой мягкой мебели пыль соберет, а на ночь снова-таки в старую хату.
– Упадешь, если вот так все время туда-сюда бегать будешь. – Надоели Лешке женины причуды. Месяц прошел, погрустила и хватит. Нужно дальше жить.
– В маминой хате и машинка швейная, и Юрочку в детский сад удобно водить, и видно его из окна. Если что случится – за миг добегу, – возражала она. – Все равно тебя в новом доме до ночи нет, так чего мне там пропадать?
Лешка затылок почесал и обязательно бы нашел аргумент в пользу нового дома, да с улицы уже водитель зовет:
– Алексей батькович! В конторе звеньевые собрались. Вы ж сами приказали…
– Ё-моё… – на жену рукой махнул и побежал.
И зачем после этого Марусе в новом доме сидеть?
Немца после Орысиной смерти только издали видела. Сядет на лавке около своей хаты, «Пегас» закурит и смотрит в землю.
– Не нужен ты мне теперь, немец, – прошепчет. – Ушла мама, словно счастье вслед за собой вымела дочиста.
А намысто все равно к груди прижимает и прислушивается, будто должно оно ей такой сердечный совет дать, что враз глаза откроются. Молчит намысто, или это Маруся глухой стала? Время взялось раны лечить – то Юрочкиным смехом развеселит, то над новым платьем для соседки так заставит попотеть, что все плохие мысли выветриваются. А то бабы новость принесут.
– Маруся! Слыхала? Говорят, немцева Татьянка двойню родила. Девочек. Так немец ее чуть из дома не выгнал. Вот такой подлый человек! Вот такая гнилая натура! Слыхала?