– Утром… черненькая вдруг трястись стала… Испугалась я… Очень… – Татьянка говорила, словно куски от немцева сердца отрывала. – Собралась… В город поехала… Там врачи… Там же медицина… Лучше… Туда… А им все хуже…
– Обеим? – насторожился немец.
– Обеим, обеим. – Татьянка повернулась к мужу лицом, трясла головой, словно помогала убеждать – правду говорит.
– И что?
– Привезла… А они уже и посинели… Вирус какой-то… Поздно кинулась…
Немец опустил голову. Горькая складка на лбу.
– Пойду…
– Куда? – с кровати вскочила, глаза в пол.
– Как это куда? К Ивану, столяру, пока он спать не лег. Нужно же гробы маленькие сделать, похоронить по-людски.
– Не нужно, – прошептала едва слышно.
– Как это? – еще больше насторожился немец. – Мы ж не немцы какие… У нас все по-людски быть должно. – Замер. – А где… Где дети?
– В городе оставила. В больнице…
– Как это? – Гнев глаза кровью застил.
– На органы… – взвизгнула жена.
– На что?!
Померкло.
Как врезал Татьянке между глаз, та и рухнула. Челюсти сжал, очки рукой дрожащей поправил, одежонку какую-то библиотекарше швырнул.
– Одевайся, паскуда! В город поедем. Детей мертвых домой заберем.
– Нельзя, нельзя… – трясется. – Я бамагу подписала.
– Я на тебе сейчас так подпишусь, что и костей не соберешь! – гаркнул. – Одевайся, стерва, иначе голой потяну!
– Не поеду, не поеду… – знай свое бубнит. Он ее за волосы ухватил и потянул из хаты.
Соседская баба как раз во двор с ведром вышла, что в нем было – вылила, чистой воды набрала и уже было к хате направилась, как видит – рыжий немец жену за волосы из хаты тянет да кулаками по спине подгоняет.
– Боже, боже, – испугалась, в хату вскочила и из окна выглядывает. – Что делается?! И разве ж она виновата, что снова девки родились? Бедная… Бедная Татьянка! Дал же ей Бог такого подлого мужа, немца гнилого!
Степка ничего не слышал. К забору библиотекаршу прижал.
– Говори, где та больница?
От ужаса рот открыла, губы трясутся.
– Нет… никакой… больницы…
– Как это? – немец все слова напрочь растерял. Как попугай – «как это» да «как это»!
– Не были больны… – окончательно прибила.
Степку тряхануло. А в голове – словно кто смолу горячую развел и знай помешивает, чтобы не застыла. Смотрит немец по сторонам – вроде нет ничего, исчезло все, только черные волны к нему торопятся. И пищит кто-то в той черноте тоненько, как бы, например, маленькие девочки новорожденные пищали. Качнулся, жену отпустил – она и сползла по забору на землю. Скрутилась, как гадюка, и молчит.
Степка попытался вдохнуть – не выходит. Стоит ком в горле. Еще попытался, аж голова закружилась. К библиотекарше наклонился.
– Татьяна… Ты… их… убила? – И сам боится этих слов.
Библиотекарша всхлипнула, на мужа со страхом глянула, забормотала:
– Живые… Ради тебя все… Своих заведем… Ларочкой клянусь! Ни на кого больше и не взгляну, только тебя любить буду…
Немцу уже той болтовни – по горло. Горячая смола из головы в уши, в горло, в глаза… Отрубить бы эту голову, потому что уже совсем ничего не понимает. Жену за руку схватил:
– Где дети, сучье твое рыло?! Правду говори!
– Сдала… в детдом… Чтобы они тебе глаза не мозолили…
Разогнулся, в морду ей как плюнет – тьфу! Ага, отступил ком в горле, пошел воздух. Оглянулся – исчезли черные волны, только сердце колотится – скорее, скорее… В хату побежал.
– Сейчас принесу сестричек твоих, – Ларочке бросил. – А ты ложись в постель и не вставай, пока не вернусь.
Ларочка в кровати замерла, только глаза сияют. Степка нашел паспорт, все деньги с полки выгреб.
– Папа скоро… Скоро…
В Ракитное возвратился аж на следующий день после обеда. Расхристанный, усталый, счастливый. Два свертка маленьких крикливых на стол положил и объявил замершей библиотекарше:
– Чтобы я тебя, стерва поганая, около детей не видел. Убью.
Ракитнянцы даже перессорились, такой диспут устроили вокруг Барбуляковых близняшек. Одни говорили, что немец специально жену в библиотеку загнал, а сам каждый день бегает на ферму за свежим коровьим молоком и кормит девочек, чтоб не работать в бригаде. Другие становились на защиту немца и соглашались, что у библиотекарши, скорее всего, молоко плохое, потому близняшки и кормятся от колхозных коров. Но ни те, ни другие не одобряли Степкиного поступка – где это видано, чтобы отец работу бросил, за детьми ухаживал, а жена, как принцесса, в библиотеке журналы листала.
– Да он всегда придурковатым был, – плевались.