Татьянка быстро в себя пришла и поняла главное: на селе никто не знает, что близняшки не Барбуляковы. Немец молчит, как партизан, другие языками не плещут. Вот и выходит, что в Ракитном не знали о ее с Попереком похождениях, потому что если бы хоть одна языкатая баба в то окно библиотечное, про которое Маруся говорила, подсмотрела, про близняшек уже таких сказок нарассказывали бы, хоть книжку пиши. «Брехала Маруська, что под клубом про нас с Попереком сплетничают!» – решила и стала дальше думать.
По всему – только Маруська знала про Татьянкиного любовника. Выходит, таки она в район писала! Она Татьянкиного перспективного кавалера из Ракитного вытурила. Зачем? Так яснее ясного! Чтобы Лешку своего в кресло председателя посадить. От такого ошеломляющего вывода у библиотекарши даже челюсти свело. Даже выскочила из библиотеки, оббежала, нашла вроде бы невысокое окно и попыталась в него заглянуть. Глянула – высокие книжные полки напрочь все заслоняли, ничего, кроме них, и не увидишь.
– Ах ты ж змея… – рассвирепела Татьянка. Но с кулаками к Марусе не побежала. Затаилась.
«Погоди, подруженька, – думала мстительно. – Я своего часа дождусь… Я тебе так отомщу, что и жить перехочешь! И за Поперека, и за то, что Степка меня к детям не подпускает!» И не додумалась поблагодарить Марусю, что та про Татьянкины откровения никому и словом не обмолвилась: ни мужу, ни Степе, ни кому другому.
Немец не сдавался. Татьянка подумала было – месяц покрутится и сам отступится, но прошел месяц, второй, третий, а Степка знай крутится около близняшек. Ларочку с утра в детский сад отправит, девочек накормит, к груди прижмет – и в бригаду. А там уже и привыкли.
– О! Немец с Белкой и Стрелкой!
Была проблема. Никак не мог Степка девочкам имена придумать. Татьянка вечером из угла голос подаст:
– Уже посмешищем стал на все Ракитное. Носишься с детьми, как дурень с писаной торбой, и по сей день они у тебя безымянные.
– Не твое дело, – выплюнет.
Однажды детей уложил, «Пегас» в карман, кожух накинул и пошел ночью по улице. Зима уже крутила метелями, загоняла людей еще до сумерек в теплые хаты, и только черные вороны не пугались морозов, знай греблись в снегу, как куры.
Немец под голый куст сиреневый стал, на старые окурки под ним глянул.
– Ох и закрутило… Целую жизнь у Маруси не был.
И ведь не знает, тут она или в новом доме на другом конце села. И окна не отворить – не тот сезон. Все село снегом укрыло. Нащупал в кармане конфету – улыбнулся. Достал ее и бросил в окно. Конфета ударилась о стекло и упала под окном в снег.
– Хоть так, – вслух.
И вдруг окно – скрип…
Задохнулся немец, распирает грудь от радости. Согнулся, к дырке в заборе побежал, на подворье пролез, к оконцу, к оконцу, как к воде живой душа изголодавшая.
Сначала конфету из снега взял, в окно заглянул – ничего не видно. Словно и скрипнуло, а вот подбежал – закрытое. Руку к глазам приложил: есть ли кто живой в старой Орысиной хате?
А в комнате у окна Маруся намысто коралловое к груди прижимает.
– Вот так, немец, и будешь до смерти заглядывать, – шепчет. – Ничего тебя от меня не отвадит.
Оконце чуть приоткрыла. Степка насторожился.
– Маруся?..
– Немец, ты когда своим малым имена придумаешь? – слышит.
– Маруся… – и смеется, и грустно. – Маруся, слышишь… Ох и тяжело, когда долго тебя не вижу.
Окно отворила.
– Не медли, потому что совсем замерзла.
И не спросил, есть ли там кто в хате, не подведет ли случаем Марусю. Где там! Нырнул, как в бездну. Хоть бы минутку рядом побыть, хоть бы коснуться щеки, провести тяжелой ладонью по спине или просто… просто – пусть она дышит, а он слушать будет.
– Как девочек назовешь? – спросила.
– Чужие они… – горько.
– А чего ж носишься?
– В сироты сдать хотела.
– Вот как! – потемнела от гнева. – Пропащая… Пропащая баба…
Махнул рукой, мол, да ничего, как-то справлюсь. Улыбнулся ей.
– Маруся… Я вот хотел их Мариями назвать: чтобы, выходит, беленькую Марийкой звать, а черненькую – Марусей.
Рассмеялась, голову ему на плечо положила.
– Нет, Степа, судьбу не обманешь. Не будет для тебя на всем белом свете других Марусь. Одна я. Единственная… – задумалась. – Назови их Надежда и Любовь.
Следующим утром библиотекарша до рассвета выскочила из хаты, потому что пообещала помочь матери отвезти в город на базар яйца, сметану и творог домашний. К калитке подошла – а это что за следы со двора по чистому снегу белому? Не иначе как воришки наживы искали. Пошла по следам. На улицу, по улице в сторону ставков, оглядывается – кто это под сиреневым кустом стоит? Отвернулся, сигареткой дымит. Присмотрелась и остолбенела – так это ж Степа, ее муж законный.