Подошла тихо, со спины кашлянула.
– Степочка… А что это ты посреди улицы…
Оглянулся. Будто испугался. Или показалось Татьянке.
– Со ставка иду. Покурить остановился.
– А-а-а… – и все оглядывается. Бело… Бело вокруг. Чистым снегом, как простыней, все грехи прикрыты. Только под Марусиным окном натоптано.
– А я вот… – к нему.
Зыркнул.
– Не интересно мне твое… – И пошел домой.
Лешка давно смирился со странным Марусиным предпочтением – старой материнской хатой – и даже находил в этом немало преимуществ. Во всяком случае, когда после тяжелого дня председатель возвращался в новый дом под градусом, а выпивать по исключительно производственной необходимости приходилось чуть ли не каждый день, жена не долбала, и Лешка возблагодарил женское упрямство: хорошо, что в свое время Маруся наотрез отказалась продавать или дарить колхозу старую Орысину хату.
– Пусть Юрочке будет, – сказала тогда.
Лешка даже ощутил своеобразную романтику в их с Марусей отношениях. Заскочит средь бела дня в старую хату, Марусю обнимет, та его приголубит, накормит, и он галопом дальше. Разве не романтика?
Но как-то занесло Лешку по делам в районную ветеринарную больницу. Видишь ли, прививки скоту сделали, а справку для отчетности не дали, и пришлось председателю бросать колхозные дела и собственной персоной выбивать эту справку, потому что уже и ветеринара посылал, и заместителя, а в районной ветбольнице никак времени для ракитнянцев найти не могут.
– Лешка?! Ордынский?! – Главный врач районной ветбольницы увидел Лешку и просиял.
– Семка? Григорьев? – Лешка сразу узнал студенческого товарища.
Семка! Григорьев, чертяка! Вместе с крыши на пятый этаж женского общежития, преферанс до утра. На щелбаны. А как «шпоры» по политэкономии в трусах прятали… А этого… Ивана Фомича, профессора, который читал лекции по истории партии. «Как Ивану Фомичу в жопу вставили свечу. Ты гори, моя свеча, за здоровье Фомича». Вообще-то хотя стишки про Фомича писали, но они с Григорьевым не дураками были. Еще на третьем курсе поклялись, что зубы обломают, а до обкома партии по карьерной лестнице доберутся. А яичница… Яичница! В общежитие пьяными приползли после полуночи, жрать хочется – нет сил. А жрать тоже – нет. На подоконнике в комнате два яйца сырых и картонный железнодорожный билет. Лешка хотел сырое яйцо выпить, а Григорьев, зараза, уперся – яичницу зажарим. Взяли те два яйца и картонный билет вместо ложки, потому что настоящая ложка тоже куда-то исчезла, поперлись на кухню. Темно, хоть глаз выколи. Точно, какая-то сволочь лампочку на кухне выкрутила и в своей комнате вкрутила. Но ничего. Газ включили, теперь бы сковородку найти. А нет сковородки! Все против них. И против яичницы. Лешка снова предложил яйца сырыми заглотить, но Григорьев объяснил: нельзя отступать перед обстоятельствами, в противном случае обстоятельства будут их жизнями крутить, а они не для того в институте мозги парят, чтобы потом ними, людьми с высшим образованием, крутили какие-то там обстоятельства.
– Это аксиома, друг! – уверил и заметил на полу кухни подходящий тазик. И что-то в тазу плавает.
– Вместо сковородки сойдет, – обрадовался Григорьев, открыл окно, выплеснул за окно из тазика все, что там было, поставил его на газ и разбил два яйца.
И только они с Лешкой начали по очереди ковырять яичницу из тазика картонным билетом, как в кухню вошел грузин Важа Чараташвили из параллельной группы и перебил аппетит.
– О! Моя таз! – сказал, увидев, как Лешка с Григорьевым наклонились над тазиком и по очереди что-то из него в рот бросают.
– Бери! Нам твой тазик уже не нужен, – не растерялся Григорьев, доедая последний кусок яичницы.
Важа Чараташвили взял еще горячий таз, пожал плечами.
– А где мой носки? А?! – И сам завелся. – Где мой носки, я вас спрашивал?! А?! В этот тазик мой носки плавал, ждал, когда я его постирать соберусь. А?!
Лешка почувствовал, как тошнота подступила к горлу.
– Григорьев, я тебя порешу! – простонал и бегом в туалет. Едва успел.
От воспоминаний не стошнило, наоборот – теплее стало. Эх, хорошее время было! Беззаботное. Лешка обнял Семку Григорьева.
– Как тебя сюда занесло, чертяка?!
Григорьев не изменился – о жизни говорит и одновременно из ящика две чарки на стол, банку с медицинским спиртом, голову в дверь высунул.
– Нас не беспокоить!
– Семка! Кого-то из наших встречал?
За полчаса спирт без закуси прикончили, размякли, как мороженое на солнце, поплыли – улыбки сентиментальные, глаза влажные. Обнялись.