У порога – шум. Библиотекарша закрыла журнал, на дверь с опаской – кого принесло? Закрыто! Библиотека до семи работает, а теперь уже… На часы глянула. Ничего себе! Заработалась до предела. Если бы не немец, давно бы дома была.
– Татьяна? – Лешка зашел в библиотеку, даже не поздоровался. «Быдло колхозное!» – мысленно огрызнулась библиотекарша и в очередной раз пожалела, что Поперека нет рядом.
– Закрыто уже, – осторожно так. – Домой вот собираюсь…
– Сюда иди! – Лешка стоял у открытой двери. Закрывать ее и не собирался.
Татьянка присмотрелась к лицу председателя – черное! Словно у вояки, что махал-махал саблей, всех врагов положил, но и всех друзей потерял, и так ему теперь горько и больно, потому что и отомстить за друзей погибших уже не может, – нет врагов, только мрачное, как смерть, одиночество.
Библиотекарше вдруг стало страшно. «Порешит меня сейчас и все! – испугалась. – А что? Ему все с рук сойдет. Председатель, член партии… Скажет, что не он, и никто не придерется… А я давно ему поперек горла. Оговорила Маруську, а он теперь и бесится. Убьет. Точно убьет».
– Ле…шенька… Товарищ председатель… – забормотала. – Только не убивай! Ну, сбрехала… Сбрехала про твою Маруську… И Степу моего. Что хочешь делай. Можешь меня того… изнасиловать. Или по согласованию сторон… Я не против. Я такое умею… Тебе понравится! Только не убивай. Ну брехуха я, брехуха! Из-за такого не убивают.
– Заткнись! И сюда иди, – повторил Лешка тихо и грозно.
Татьянка от страха закрыла рот рукой и на ватных ногах подошла к председателю.
– Слушай и не перебивай, – продолжил Лешка таким же мрачным тихим голосом. – Закрывай эту канитель… Бегом домой. Немцу скажешь такое: председатель, мол, в командировку поехал, Юрку к матери отправил, а Марусю в погреб… бросил… в кухне под полом… Все поняла?
Татьянка испугалась еще больше. Онемела.
– Повтори, – приказал Лешка.
– Председатель… в командировке. Юрка у Гани… Маруся… – Дернулась. – Что? Правда в погреб бросил?
– Пошла! – гаркнул и вышел на порог. – Пусть час пройдет… или немного больше… Потом и скажешь, поняла?
Библиотекарша наконец уяснила другое: никто ее убивать не собирается. Насиловать, к сожалению, тоже.
– Да бегу, бегу, – суетилась, закрывая библиотечную дверь на тяжелый навесной замок. – Леша! Скажи… Скажи, потому что у нас же одна беда на двоих. Скажи… Неужели правда? Неужели твоя Маруська и мой Степка…
– Ты детьми бы своими так интересовалась, как моей Марусей! – Пошел прочь.
– Так я того… Ради дела… Ради дела! Если ты их подозреваешь… Так зачем же про погреб говорить? – Бежит за ним, подскакивает.
Лешка остановился и сказал так же, как немец:
– Как это?
– Ну… Если она в погребе, так он ее вроде освобождать прибежит… И что в том плохого? Выкрутятся! Вот увидишь – выкрутятся! – захлебывается. – А если она одна дома да на постели разлеглась… – И примолкла, потому что так председатель на нее зыркнул, аж кишки скрутило. Глазенками заморгала, смотрит на него подобострастно. – Так как мне говорить? Как?
Вздохнул тяжело, словно горой его привалило.
– Не говори про погреб…
– А-а… Так, выходит…
– Иди уже! – как пощечину дал. – Иди…
Библиотекарша пятится, пятится…
– А про постель… Про постель говорить?
– Откуда бы ты об этом узнала? А? Ничего не говори. Шла домой, увидела, как председатель сына к матери своей отвел, потому что… в командировку… И все.
– Леша… Слышь! Возьми меня… себе в помощь… их… убивать!
– Пошла вон, уродина, а то и до дома не дойдешь! – замахнулся на библиотекаршу.
Да разве впервой Татьянку оскорбляли? Пропустила мимо ушей, потому что аж дух захватило от любопытства: что ж за ужасное дело председатель среди ночи затеял? А? Ой-йой, хоть бы одним глазком глянуть! Хоть бы одним глазком.
– Леша! Лешенька! Ты ж их не убьешь?
Председатель схватил Татьянку за шиворот и процедил:
– И чтоб молчала мне, как та рыба, которой тебя твой немец с самой свадьбы кормит!
Татьянка примчалась домой настолько взбудораженной, что это заметили все – и муж, и дети. Восьмилетняя Ларочка отложила книжку, подошла к матери:
– Мама! Тебя кто-то обидел?
– Меня? С чего ты взяла?
– Ты красная и трясешься, – поставила диагноз маленькая Ларка.
– Мороз! Такой мороз, доченька… – засуетилась. Пальто скинула, к вешалке – а на ней Степкина фуфайка, от талого снега мокрая.
– О! – Ларочке. – А наш папка тоже где-то по морозу бегал?
Немец гладил трусы и майки близняшек.
– Тише про свой мороз! Детей разбудишь!
Татьянка обернулась к дивану, на котором терли глазки трехлетние Надюшка и Любаня.