Лешка оставил Марусю, обернулся к Степке.
– Что?! Готов венчаться? Это хорошо… Хорошо… – Поднял с пола полено и пошел на немца.
Степка не слышал Лешку. Он вытягивал шею и силился рассмотреть, жива ли еще Маруся. На миг ему показалось, что Маруся едва заметно вздрогнула, подняла глаза, и немец скорее почувствовал, чем увидел, ясную печаль, которая лилась из черных очей Марусиных.
Немец закричал. Да так дико и отчаянно, что Лешка на миг растерялся. Степка протаранил рыжей головой Лешкин живот, повалил его на пол, упал сверху, бил здоровой рукой и орал бешено:
– Пыль! Пыль! Ты – пыль по сравнению с ней! Ты – никто! Как ты посмел… Как ты посмел ее ударить, падла! Как ты посмел… Не забуду! До смерти не забуду! Закопаю, выродок проклятый…
Лешка заревел, отбросил немца и оглушил поленом.
– А-а, немец! Сопротивляешься! Не хочешь с Маруськой венчаться… А придется…
Лешка потянулся к своей шее, стянул с нее тяжелое коралловое намысто и наклонился к окровавленному немцу.
– Вдохни глубже, Барбуляк… Будешь ее на небесах поджидать…
Расхохотался, как сумасшедший, намысто коралловое немцу на худую шею накинул и стал душить.
– Благословляю тебя, падла паскудная… Благословляю… – Затягивал сильнее.
Степка хрипел, беспомощно махал руками, перед глазами – миллион огней. И ни единой капли воздуха.
Маруся видела из угла, как муж подмял под себя Степку, как навалился на него всем телом, как в воздухе мелькнуло красное коралловое намысто.
Маруся качнулась вперед, упала на колени и поползла к мужчинам. Натолкнулась на полено, вцепилась, как в соломинку спасительную, оперлась на него, на ноги поднялась – плывет все перед глазами, и только страшная красная петля, словно высеченная, на Степкиной шее…
Маруся смотрела на красные бусинки, и спина выгибалась, подбородок – выше, выше… Гнев по венам – рекой горячей. Размахнулась и ударила тяжелым поленом Лешку по затылку. Лешка отпустил Степкину шею. Обернулся, словно удивился. И упал рядом с немцем.
Маруся замерла. Все хорошо… Хорошо… Унять бы ту дрожь, потому что шага сделать не сможет. Занемевшей рукой провела по глазам – красное… И тут – красное. Губы сжала – сможет. Шаг… Еще…
Немец прилип к полу, как к родной матери. Хватал ртом воздух, смотрел на Марусю… «Все хорошо… Хорошо… Жива моя Маруся», – плакала душа. Маруся шла к нему. Немец даже хотел улыбнуться, но не смог.
Лешка лежал рядом с немцем. Голова гудела. Он попытался шевельнуть хотя бы пальцем, но тело не подчинялось. Лешка видел, как Маруся, преодолевая боль, сделала шаг. Другой… «Подожди… Подожди… – плакала душа. – Сейчас встану и убью. Обоих». Лешка даже хотел было расхохотаться в лицо Марусе презрительно и гневно, но не смог.
Маруся подошла к мужчинам. Наклонилась. Осторожно стянула с немцевой шеи тяжелое коралловое намысто. На себя надела…
Лешка с немцем ошеломленно смотрели на нее и не верили собственным глазам. Немец был уверен – Маруся скажет ему хоть одно обнадеживающее слово. Лешка думал о том, что лучше умереть, чем услышать, как Маруся скажет немцу что-то обнадеживающее. Но Маруся молча сняла с немца тяжелое коралловое намысто. Накинула на шею. Прижала к груди.
– Не трогайте… моего… – скользнула сумасшедшим взглядом по обессиленным окровавленным мужчинам, переступила через них и пошла из кухни.
Лешка с усилием повернул к немцу голову и горько прошептал:
– Напомни мне, немец… За что мы боролись?
– Мне Марусиной любви не надо, я ее и без того люблю, – так же горько прошептал немец в ответ.
Лешка скрежетнул зубами, борясь с бешенством и бессилием, сел на полу, толкнул Степку сапогом.
– Пошел вон из моего дома, пока я тебя не убил.
– Убивай… Только Марусю не тронь. – Немец тоже сел, скривился от боли, показал сломанную руку. – Как работать?
Лешка махнул рукой, мол, нашел, о чем печалиться, встал на ноги.
– Пошел уже…
– Не могу… Маруся…
Лешка схватил немца за воротник, ткнул ему фуфайку.
– Забывай про Марусю… Никогда больше не увидишь ее. Клянусь…
– Все равно… – прошептал немец. – Только бы ты ее не трогал.
Лешка доволок немца до дверей, вышвырнул на двор.
– Как это? Я уйду, а ты ее убьешь. – Немец падал, вставал, шатался, как пьяный, снова падал и все лез к порогу.
Лешка занес ногу и тяжелым ударом сапога отбросил немца на середину двора. Хлоп – закрылись двери. Конец спектакля?
Немец лежал на спине посреди двора старой Орысиной хаты и смотрел в бескрайнее черное небо. Без очков оно казалось хорошо вспаханным черноземом, из которого пробились на свет божий чудные бело-голубые цветы. Они дрожали, словно совсем замерзли в этом холоде, льнули к Степке, и тот даже усмехнулся разбитым ртом, будто мог согреть их теплом своего худого неказистого тела.