– Разве холодно? – прошептал звездам, попытался подняться и в очередной раз свалился.
Сломанная рука отекла и жгла огнем. Перед глазами – размытые контуры. И зачем Лешка очки разбил?
– Только бы Марусю не трогал, – снова прошептал немец и в который раз попытался подняться.
Силы ушли в землю, растопили под Степкой снег. Немец лежал на черной, как эта ночь, земле и удивлялся тому, что мысли его были радостными – словно от того, что Лешка узнал о его любви к Марусе, весь мир теперь должен был стать светлее и радостнее.
Маруся стояла в комнатке перед зеркалом и смотрела на собственное отражение: широко раскрытыми, словно очень удивленными, глазами она рассматривала намысто, будто никогда раньше его не видела.
В комнату вошел Лешка. Маруся увидела его отражение в зеркале, выпрямила спину, подбородок – выше, взглядом обожгла, брови серпом – мол, попробуй подойти.
Лешка прищурил глаз и на миг растерялся, но не от стыда или обиды. Нет! Десять! Десять планов отмщения себе наметил. С какого начать? А-а! Она снова в свое намысто вцепилась! Зря, зря… Сейчас отучим!
Маруся и глазом моргнуть не успела – подскочил, на диван повалил, одежду с нее срывает. Она губы сжала, молчит, только глаза горят.
– Ничего, ничего… Сейчас ты мне доброе слово скажешь, – трясется, потому что вдруг такое желание ощутил, что удержаться невозможно.
Молчит Маруся. За одежду хватается, назад ее к себе тянет, но разве ей с Лешкой в силе тягаться. Содрал все напрочь. К Марусе наклонился.
– Намысто отдай.
Головой махнула – нет!
– Беды хочешь? – прошептала.
Покраснел от гнева, с силой ударил ее по щеке.
– А тебе, я вижу, еще и нет никакой беды? А? С каким-то немцем поганым тягалась – и не беда?! А? Я бы понял, если бы ты такого выбрала, чтоб не стыдно… Как… Поперек, например, или ровня… мне.
– Ну где мне до вас, попереков?! – отбрила.
Захлебнулся. Снова ее по щеке – хлоп!
– Мало тебе? – еще ближе к ней наклонился. – Или, думаешь, шучу? Нет, любонька, я теперь твой бог. Что захочу, то и будет! Только такие у нас с тобой теперь разговоры будут. Поняла?
Молчит. Лишь глаза влажными стали, дрожит слеза, еще слово – покатится.
– Отдай намысто, – аж губы у Лешки задергались.
Маруся вцепилась в намысто, закрыла глаза, и, может, оттого слеза не удержалась, покатилась.
Отшатнулся, за косы Марусю схватил – и головой об диван. Упала. Он наклонился, намысто с шеи стянул, открыл окно и швырнул кораллы в ночь.
– Ну вот и все! – рассмеялся, как сумасшедший. – Одной проблемой меньше. А теперь я тебя отдыхать провожу. – За косы схватил и поволок по полу к кухне. – Нашел я тебе хорошую комнату. Туда немцы не проберутся.
Про немца вспомнил. Остановился на пороге, женины косы отпустил, задыхается. На Марусю неподвижную глянул, зарычал, трусы спустил и навалился на нее. Насиловал немое тело по-звериному. Когда закончил, едва на ноги встал. Молча пот со лба утер, схватил Марусю за руку и потащил…
На кухне открыл двери встроенной кладовки, одним махом выкинул из нее банки-склянки, поставил в кладовку табурет, запихнул туда Марусю и закрыл на замок.
– Ну как, жена? – крикнул в закрытую дверь. – Нравится?
Немец снова попытался подняться минут через двадцать, когда тепло худого неказистого тела, которым он так щедро собирался поделиться со всеми звездами, исчерпалось неожиданно и мгновенно. Немец смертельно замерз. Сил от этого не прибавилось. Прибавилось звериного страха насмерть замерзнуть посреди Марусиного двора и тем самым положить на языки всему Ракитному неожиданную новость, которую будут обсуждать не день и не два. «Нет, – выплыла слабая, как дитя, мысль. – Нельзя мне тут умирать. Марусе тут жить».
Окно в Марусиной комнатке со скрипом отворилось, и немец с почти детской верой в чудеса оглянулся. И – словно не было осатанелого Лешки с Марусиным намыстом на шее, его тяжелых кулаков, сломанной руки и страшной в своей неподвижности побитой Маруси. Словно сон. Вот же – ночь. Белым-бело, всюду снег… Оконце. Маруся ждет…
Немец протер дрожащей рукой слепые глаза… Маруся?
Из окна в снег полетели красные кораллы. Стекла – дзинь! Закрылось оконце.
Немец сцепил зубы и пополз к сугробу, куда упали кораллы. Откопал, ладонями прикрыл.
– Не тревожься, Маруся… Сберегу…
Когда Лешка закрыл Марусю в кладовой, позвонил среди ночи водителю, приказал через десять минут быть, потому что срочно в район ехать нужно, и вышел на порог, поджидая служебную «Волгу», – немец уже забросал кораллы снегом под сиреневым кустом и, прижимая к груди сломанную руку, полз к своей хате.