– Ганя! – заплакала Нечаиха. – Юрчик утопился…
Злой, как демон, и веселый, будто перед погибелью, Лешка вернулся в Ракитное поздним вечером, когда, как ему казалось, все село должно было сладко сопеть во сне. Но на улице толпились люди, стояли группками, перешептывались и, когда служебная «Волга» председателя проехала и остановилась около хаты Степки Барбуляка, вмиг замерли, повытягивали шеи: куда это он?
– Что тут за революция без меня? – раздраженно буркнул Лешка и пошел к немцевой хате.
Татьянка сидела у дивана, на котором лежала Ларочка, дрожащими руками подносила к ее рту ложку с горячим травяным отваром, прикладывала ко лбу компресс и все спрашивала чужим, глухим голосом:
– Как ты, доченька? Как ты, доченька?
– Совсем ничего не болит, – шептала горячая, градусов сорок, Ларка, губки выгинались подковкой, а глаза опухли от нескончаемых слез.
У Татьянки кружилась голова, но она сжимала губы, вытирала дочкины щечки, целовала тонкие горячие рученьки и уговаривала себя не упасть, маленьких Надюшу и Любаню замолкнуть. А Ларочку – не плакать. Но девчушка все плакала и плакала, словно слез у нее – целый ставок.
Лешка зашел в немцеву хату и грубо спросил:
– А почему дверь не закрываешь? Очень смелая стала?
Ларочка увидела Юриного отца и заплакала еще сильней.
Татьянка испугалась. Еще минуту назад думала, что уже невозможно напугать ее сильнее – в душе поселился сплошной ужас, и лишний повод не мог уже добавить к нему ничего еще более ужасного, чем все, что случилось в эту пятницу. Но Лешка вошел – и Татьянка осознала: нет границ у ужаса. Нет, потому что перед глазами поплыли круги, запрыгали яркие красные шары и она бы упала, но Ларочкино всхлипывание напомнило, что, кроме ее собственных, мир полон страхами других людей.
– Мы… прости… Не виноваты, – едва проговорила, а перед глазами – Юрчик улыбчивый. Лешка с удивлением зыркнул на Татьянку:
– Не думал, что ты так по немцу горевать будешь… – И глухо: – В области был… Пытался выяснить, за что твоего мужа арестовали… Пока в больнице будет… Психиатрической… Вылечат и анализы возьмут… Сумасшедший он у тебя или просто сволочь полная… А ты… помни! Будешь молчать – государство поможет тебе детей на ноги поставить. А будешь языком, как помелом… И на неделю в Ракитном на задержишься. Пойдешь вслед за мужем. Как соучастница…
– Какая соучастница? – Татьянка и о Юрчике забыла, и о больной Ларке.
– А увидишь! – заверил председатель и вышел из хаты.
Ракитнянцы, как ни старались, оказались совершенно не готовы к появлению Лешки, никто не знал, как сказать председателю о страшной смерти сына. Более того, с четырех дня и до этой самой минуты клубок ужасных событий все нарастал, и ракитнянцы совсем растерялись, бросаясь от бешеной Маруси, которая босиком побежала к ставку по темноте, к Тарасу Петровичу, который закрылся в доме и громил там все подряд, а потом к бабе Гане, которая без сознания лежала в старой Орысиной хате.
Баба Ганя поначалу старой Нечаихе не поверила. Бешеными глазами ее смерила:
– Что, баба, забыли, как я старой Чудихе все патлы повыдирала? И сами хотите?
Но люди, что толпились вокруг Нечаихи, скорбно отводили глаза… Ганя растолкала их легко, как игрушечных солдатиков, и, вопреки приказу сына, побежала к Орысиной хате. Ракитнянцы – за ней, потому что страшно им стало Ганю одну оставлять.
Баба Ганя не понимала, что делает, зачем… Ворвалась в дом, а там – все вверх дном. По комнатам… В кухню… Под кладовкой закрытой – банки-склянки валяются. Дверь на себя дернула, открыла – а в шкафу Маруся. Голая. Побитая. Почти без сознания.
Баба Ганя Марусю за плечи схватила, из кладовки вытянула…
– Где Юрчик? Юрчик где? – кричала Марусе так отчаянно, что бабы испугались – еще одна откинется!
За Ганей вслед в кухню вскочили – Ганя уже кричать перестала. Валялась на полу мешком, почти не дышала, да бабы поначалу и не заметили того, потому что рядом с ней на полу сидела голая Маруся, все тело от синяков черное, удивленно хмурила брови, словно понять не могла, где она и что с ней, и неуверенно ощупывала пол вокруг себя. Бабы задохнулись от ужаса – да что ж здесь случилось?!
Маруся оглянулась, натолкнулась взглядом на неподвижную Ганю, поднесла дрожащую руку к груди, словно там должно было что-то быть, и спросила в пространство, потому что, кажется, баб и не заметила:
– А Юрчик где?
Бабы заплакали. Одна к Гане бросилась, другие Марусю подхватили, какие-то вещи на нее – ночную сорочку, кофту – набросили, к дивану повели.
– Ты успокойся… Успокойся, Маруся… Приди в себя, а потом уже…