Маруся насторожилась. На баб – глазами бешеными.
– А чего это Ганя в моей хате валяется? Должна бы за Юрчиком присматривать…
Бабы еще сильнее заревели.
– Утопился… Юрчик… В ставке…
Маруся вздрогнула. Закрыла уши ладонями, голову – в колени, и оттуда, из колен, на баб – зырк.
– А где Юрчик? – спросила.
– Маруся… – бабы почернели. Вот бы подойти к ней ближе… Обнять…
– А где Юрчик? – с дивана встала – страшная, черная, ночная сорочка на ней болтается, кофту шерстяную на груди запахивает. – На ставке?
– На ставке, любонька… – опустили головы.
– Хорошо, хорошо… – затряслась и выскочила из хаты. За руку никто ухватить не успел. Да и не осмелился. Бежали следом, с кожухами, одеялами да сапогами, ревели, как коровы, и беспомощно хватали ртами холодный зимний воздух.
А на кухне пришла в себя баба Ганя. Билась головой о пол и кричала:
– Забери меня, Господи! Меня покарай! Я во всем виновата! Я одна…
Под вечер пятницы виноватыми в гибели мальчика считали себя и Тарас Петрович, потому что устроил охоту на хряка, и дед Нечай, потому что «Запорожец» ему свет заслонил, и ракитнянские учителя, потому что не запретили детям к ставку бежать, и Татьянка, потому что хотела, чтобы Ларка вернулась домой как можно позже и не видела избитого отца, и сама рыжая Ларка, которую понесло на лед к хряку, и Нечаиха, которая посоветовала ударить хряка кнутом, после чего тот и рванул в степь, а оттуда на ставок, и Серега Ровер, потому что не сумел вовремя добраться до детей по тонкому льду…
Ракитнянцы суетились на всех горячих точках, которые возникли в ту пятницу в селе, ждали возвращения председателя и, между прочим, ломали головы над еще одной непонятной и страшной новостью. Сначала Нина Ивановна, которая помогала Татьянке растирать обмороженную Ларочку и поить ее травяными отварами, вышла к ракитнянцам с абсолютно необычным известием:
– Степана арестовали и повезли в город. А больше ничего не знаю, – едва вымолвила, и ракитнянцы только тогда поняли: а и правда – не видно немца.
Потом нашли побитую и поруганную жену председателя.
– Это немец над Марусей надругался, за это его арестовали! – сказал кто-то.
– Да где там! – не поверили другие. – Как бы милиция узнала, что немец к Марусе вломился?
– А она увидела, как немец к ее хате крадется. С недобрыми намерениями. Испугалась, позвонила в район. Он ее побил, в кладовке запер, верно, что-то украл у председателя, подонок, и только хотел сматываться, а тут – милиция: стой, голубь!
– Что-то не видели мы машины милицейской, – не сдавались скептики.
– А мы же все к ставку побежали! – напомнил кто-то.
Ракитнянцы примолкли – снова вспомнили про смерть Юрчика, языки прикусили и вытянули шеи – где ж Лешка? Хоть бы скорее приехал. Дитя не вернет, так, может, хоть Марусю сохранит – от ставка оттащит, потому что вдвоем любое горе пережить легче.
Лешка вышел из немцевой хаты в совершенном недоумении, – непонятное поведение Татьянки показалось ему чем-то большим, чем просто страх за мужа. И Ларка горит на диване…
На улице рядом со служебной «Волгой» председателя собралась немалая толпа, и среди всех особо выделялось растерянное лицо Лешкиного водителя – челюсть отвисла, шапкой морду вытирает, с ноги на ногу переминается…
– Что тут у вас?! – гаркнул Лешка.
Ракитнянцы глаза прячут и подталкивают к Лешке водителя.
– Беда… Беда у нас… – Водитель бросил шапку в снег, оглянулся на односельчан. – Говорят… Юрчик ваш… утонул.
Лешка отшатнулся от водителя, как от черта, на ракитнянцев с вопросом немым глядит… Бабы плачут, хмурые мужики глаза отводят и папиросы в руках ломают.
– До ночи искали… – только и смог сказать Серега Ровер.
– Жена где? – необычным вибрирующим голосом прошептал Лешка.
– На ставке Маруся… Не можем оттянуть… Кожухами укрыли, а она их отбросила, в воду лезет… Да босая… – загомонили бабы.
Лешка замер. Вдруг крикнул. Коротко. Страшно. Схватился за голову и медленно, словно десятки крепких цепей тянули его назад, пошел по улице.
А немое от горя село оглушил выстрел. Тарас Петрович без хмеля в голове выпил одну за одной две бутылки самогона, достал из шкафа ружье, пошел в загончик и одним метким выстрелом между глаз уложил своего знаменитого хряка. И стало это в Ракитном последним событием той страшной пятницы.
Следующим утром в закрытом стационаре областной психиатрической больницы, где кагэбэшники размещали и своих «пациентов», от яркого луча утреннего зимнего солнца немец на миг пришел в себя, сощурился и сказал: