Флетчер был горячим приверженцем дирижаблестроения и делал все возможное, чтобы обратить в свою веру Сингха.
— Когда мы начнем осваивать Юпитер по-настоящему, — говорил он, — а не будем просто бросать на него зонды, вот тогда дирижабль снова займет подобающее ему место. Конечно, поскольку в атмосфере присутствует в основном Н2, это должен быть дирижабль, заполненный горячим водородом. Совсем не проблема! Представляете себе — прогулка вокруг Гигантского Красного Пятна!
— Нет уж, спасибо, — ответил Сингх. — При гравитации, в десять раз превышающей гравитацию на Марсе, что-то не хочется.
— Земляне могли бы летать лежа. Или на надувных матрасах, заполненных водой.
— Но к чему столько хлопот? Там нет твердой поверхности — приземлиться негде. Роботы и так могут делать все, что нам угодно, без риска для человека.
— Это как раз тот самый аргумент, который пускали в ход в начале космической эры. И теперь посмотрите, где мы находимся! Мужчины и женщины будут путешествовать на Юпитер, потому что.., э-э-э.., просто потому, что он есть. А если вам не нравится Юпитер, как насчет Сатурна? Почти та же гравитация, что и на Земле, и только подумайте, какой пейзаж! Круиз в высокие широты, где можно любоваться кольцами. Когда-нибудь это станет главной приманкой для туристов. — Легче подключиться к Мыслителю. Все удовольствия — и никакого риска.
Флетчер расхохотался, поскольку Сингх привел известный девиз.
— Вы, конечно, так не думаете.
Что правда, то правда, но у Сингха не было ни малейшего намерения соглашаться. Элемент риска составлял то, что отличало реальность от ее имитаций, какими бы совершенными они ни были. И готовность рискнуть — даже пойти риску навстречу, если он оправдан, — придавала вкус жизни и делала ее осмысленной.
Еще один из пассажиров, направляющихся на Европу, страстно увлекался делом, казалось бы, даже более там неуместным, чем аэронавтика, а именно глубоководными погружениями. Европа была единственной планетой во всей Солнечной системе, за исключением Земли, которая могла похвастаться наличием океанов, правда закованных в ледяной панцирь, что предохраняло их от воздействия космоса. Тепло, выделяемое колоссальными гравитационными потоками Юпитера — эти же силы порождали вулканическую активность на соседнем спутнике Ио, — не давало океанам промерзать до дна.
А где жидкая вода, там надежда на жизнь. Доктор Рани Виджератне потратила двадцать лет на исследование глубоководной зоны Европы как сама лично, так и при содействии роботов-зондов. Хотя она ничего не обнаружила, это ее не обескуражило.
— Я уверена, она там есть, — говорила Рани. — Я только надеюсь, что смогу обнаружить ее прежде, чем туда переберутся какие-нибудь земные микробы, выползшие из нашего космического мусора.
Доктор Виджератне была также весьма оптимистично настроена относительно перспектив существования жизни и гораздо дальше от Солнца — в гигантском кометном облаке далеко за Нептуном.
— Там есть все: вода, углерод, азот и все остальные химические элементы,
— любила повторять она. — Причем в количествах, в миллионы раз больших, чем на планетах. И там должна быть радиоактивность, а это означает тепло и высокую скорость эволюции. Глубоко внутри комет условия могут оказаться идеальными для зарождения жизни.
Было жаль, что доктор высадится на Европе, а не продолжит свой путь до Кали. Ее благожелательные, но беспощадные дискуссии с профессором сэром Колином Дрейкером, членом Королевского общества, являли собой целый спектакль для остальных пассажиров. Выдающийся астрогеолог был единственным ученым, оставшимся на борту из первоначального состава «Голиафа», поскольку пользовался достаточной известностью и мог позволить себе игнорировать любые приказы покинуть корабль.
— Я знаю об астероидах больше, чем любой из ныне живущих, — приводил он неоспоримый аргумент. — А Кали — самый значительный из астероидов за всю историю. Я хочу подержаться за него — в качестве подарка самому себе к своему столетнему юбилею. И на благо науки, разумеется.
Что касалось кометных форм жизни, о которых твердила доктор Виджератне, у него не было ни малейших сомнений.
— Чепуха! Хойл и Викремасингхе предполагали это более столетия назад, но никто не воспринял их всерьез!
— Ну а сейчас пришло время взглянуть на это иначе. Поскольку астероиды — некоторые из них, во всяком случае, — мертвые кометы, искали вы когда-нибудь там ископаемые остатки? Эта идея может оказаться заслуживающей внимания.
— Честно говоря, Рани, я могу придумать гораздо лучшие способы убить время.
— Эх вы, геологи! Иногда мне кажется, что вы все сами ископаемые! Вспомните, как вы насмехались над бедным Вегенером с его теорией дрейфа материков, а когда он благополучно скончался, стали молиться на него!
И так далее — всю дорогу до Европы.
Европа, самый маленький из четырех спутников Юпитера, открытых Галилеем,
— единственная планета Солнечной системы, которую с довольно близкого расстояния можно перепутать с Землей. Глядя вниз на безбрежное пространство, покрытое льдом, капитану Сингху легко было представить, что в действительности он находится на орбите родной планеты.
Эта иллюзия быстро рассеивалась, стоило перевести взгляд в сторону Юпитера. Стремительно проходя через все свои фазы каждые три с половиной дня, планета-гигант заполоняла все небо, даже когда она убывала до исчезающе тонкого полумесяца. В это время световая арка как бы качала в колыбели огромный черный диск с диаметром, в двадцать раз большим, чем диаметр Луны на земном небосводе, который закрывает собой звезды, а вскоре и далекое Солнце. Ночная сторона Юпитера редко бывала абсолютно темной; грозы, охватывающие площадь больше земных континентов, вспыхивали и гасли тут и там, как ядерная перестрелка и с такой же силой. Всполохи полярного сияния украшали полюса, а из неисследованных глубин планеты, которые, возможно, навсегда таковыми и останутся, били ключом гейзеры фосфоресценции.