Ночью Славиус не спал, ожидая нападения, и невольно окунулся в воспоминания, которые жили в нем и которым он не давал воли, боясь ослабнуть. Но иногда он возвращался к ним, чтобы пережить все заново и вновь напитаться ненавистью и решимостью дойти до конечной цели. Снова он ощутил себя маленьким ребенком, пробудившимся от душившего его крика, застрявшего в глотке. Крик иногда напоминал о себе и поныне, но он научился с ним справляться. Русана прижимала его к себе, гладила по голове и ее слова – маленький, я с тобой, я с тобой - звучали в его ушах и ему показалось, что не было нескольких лет скитаний по морю, и он все тот же несмышленый мальчик на соломенном тюфяке рядом с любимой сестрой. И только сейчас он стал понимать, как зыбок был их мир в бараке, и как ничтожны его силы, чтобы справиться с предстоящей задачей.
Погруженный в воспоминания, Славиус пропустил начало атаки, когда Кот и еще кто-то второй навалились на него и стали осыпать ударами. Наугад ткнув кулаком во что-то мягкое, Славиус рывком вскочил на ноги, сбросил с себя нападавших и, не дав им время подняться, несколько раз коротко и сильно ударил сначала Кота, потом второго. Те отползли, вытирая кровь с разбитых лиц, и не рискнули продолжить драку. Юноша постоял еще несколько секунд, потом опустился на свое место и закрыл глаза. Он знал, что этой ночью уже ничего не произойдет и крепко заснул. В отсветах луны под бушпритом хищно сверкнул единственный глаз вожака, предвещая нешуточную борьбу.
Каждую секунду Славиус ожидал нового подвоха от своего противника, но путь до Карфагена прошел как никогда спокойно. Косой смирился с его положением второго, негласного вожака, и даже право на лучший кусок подтвердил сам, подвинув котел с едой на следующий день во время ужина. Но Славиус не поверил уловкам вожака и каждую минуту ожидал какой-нибудь подлости.
Команда и капитан и раньше не очень вмешивались во внутренние дела подростков-рабов, а теперь и вовсе перестали обращать на них внимание. Работа выполнялась вовремя и с надлежащим тщанием, больных и покалеченных не было, то есть порядок соблюдался. В этот рейс и в нижнем трюме все было спокойно, за время пути на поверхность был вытащен всего один труп, да и то бедолага преставился своей смертью, от непосильной работы.
Славиус тоже успокоился и начал соблюдать осторожность только в порту Карфагена, так как время стоянки, разгрузки и погрузки было наиболее удобным для мести. Подножка или незаметный толчок человека с тяжелым грузом на спине на шатком трапе мог закончиться трагически и все списали бы на несчастный случай. Но опасения оказались напрасными, Косой не предпринял никаких действий.
Выгрузив партию зерна, галера приняла в трюмы верхней палубы драгоценную красную медь, тяжело просев до самого бархоута[1]. Пополнили запас воды и провизии и капитан дал приказ отчаливать. Корабль плавно отошел от карфагенского причала и, не дожидаясь попутчиков, вышел в открытые воды. Команда торопилась пересечь море и доставить медь на остийские верфи до прихода северных ветров. Обратный путь был также спокоен, день за днем проходили размеренной чередой. Уже не одинокие залетные, а целые стаи чаек кружили иногда над кораблем в поисках объедков – это означало что берег уже близок, до Остии оставался день ходу.
Последнее время Славиус ловил на себе заинтересованный взгляд гортатора, старого служаки, оценивающего рабов с точки зрения пригодности к работе в качестве гребцов. Вот и сегодня, проходя мимо Славиуса, сворачивавшего ванты, гортатор вдруг остановился и, оглядев его с ног до головы, произнес с ехидной усмешкой: