Публика неистовствовала на трибунах так, что Славиус почти оглох. По правилам победитель должен был выполнить пожелания публики и добить противника, но Славиус не мог себя заставить сделать это, продолжая держать острие меча у горла Филина. Губы побежденного гладиатора зашевелились, он что-то прошептал беззвучно и вдруг, схватив лезвие меча обеими руками, вонзил его себе в горло. Пульсирующий фонтан крови вызвал бурю оваций на трибунах и заставил Славиуса отшатнуться. Горячая кровь товарища чернела, сворачиваясь на теле и доспехах. Никто не заметил замешательства гладиатора, а движенье рук Филина было принято за предсмертную конвульсию. Совершая круг почета с поднятым вверх мечом, Славиус видел, как служители цирка, зацепив железными крючьями, поволокли тело мертвого гладиатора с арены, и черные траурные полосы тянулись за ним по белому песку.
Глава 14
В ту ночь Славиус так и не смог уснуть, несмотря на смертельную усталость. Круглые, выкатившиеся из орбит глаза Филина, молили о смерти, стоило только прикрыть веки.
Поздравления гладиаторов с боевым крещением не доставили ему радости, и это внешнее равнодушие было принято товарищами как проявление его угрюмого характера. Он сам и тысячи других гладиаторов в многочисленных школах были принуждены убивать друг друга, подчиняясь бесчеловечным законам могущественной страны, с единственной целью – не имея возможности спасти свои жизни, хотя бы продлить ее течение, пусть даже и ценой убийства вчерашних товарищей. Но он так и не смог найти объяснения причинам, заставлявшим людей свободных и сытых сбиваться в огромные толпы, чтобы насладиться зрелищем публичного убийства и реветь от восторга при виде фонтанов крови, бьющих из взрезанной плоти.
И совсем необъяснимым осталось для него присутствие на трибунах цирка женщин, этих непонятных существ, предназначением которых, по его мнению, было продолжение рода. Он не мог представить среди беснующейся толпы лицо Русаны, а ведь те женщины тоже были чьими-то сестрами, женами и дочерьми. Тот, внешний мир и населяющие его люди были ему непонятны и враждебны, тогда как здесь, в его мире, все было просто и подчинялось, хоть и жестоким, но справедливым правилам.
Клидион ни о чем не спрашивал его, когда Славиус пришел в кузницу вечером следующего дня и сидел у горна, уставившись на пылающие угли. Выждав время, кузнец вынул из огня раскаленную докрасна заготовку меча, сплетенную как женскую косу из тонких прутков, и положил на наковальню. Славиус с наслаждением работал, ритмично поднимая и опуская молот, чувствуя, как с потом, через поры покидает его тело отравляющая душу горечь. Клидион, повторно нагрев заготовку, отстукивал своим молотком по стали, торжественно, словно совершая какой-то священный обряд, и что-то нашептывал сухими губами. Наверное, заказ какого-нибудь патриция или военачальника, подумал Славиус. Он обратил внимание, что сталь светилась необычным цветом и была неподатливой под ударами молота. Ничего не спросив и дождавшись, когда старик опустил будущий меч в корытце со специальным раствором, юноша умылся до пояса холодной водой и, попрощавшись, отправился в казарму.
Жизнь покатилась своим чередом. Недели, заполненные рутинными тренировками, и короткие, яркие, как вспышки, мгновения смертельных схваток чередовались с неизменным постоянством. Страх, который он испытал перед первым боем, исчез, и только легкая дрожь в коленях появлялась перед схваткой. Но она исчезала бесследно, стоило ему войти в круг арены и увидеть противника. Раз или два в месяц выходил Славиус на арену, и каждый раз возвращался в казарму победителем. Помимо уважения сотоварищей, он постепенно завоёвывал славу непобедимого бойца и среди городского населения. О нем говорили в трактирах, на рынках и на площадях.