Клидион отложил книгу и спросил Славиуса напрямую:
- Думал ли ты о смерти и о том, боишься ли ты ее?
- Она всегда была где-то рядом, сколько я помню себя, и мне казалось, я привык к этому. А ты, Клидион, боишься смерти?
- Не знаю. Знаю только, что после смерти я либо не буду несчастен, либо буду счастлив. Смерть неизбежна, она — закон, а не кара. Но страх смерти хуже, чем сама смерть. Страх лишает человека воли творить судьбу.
- Разве человек может творить свою судьбу? Все люди говорят, что все предопределено богами с самого рождения.
- В своих бедствиях люди винят судьбу и богов и все, что угодно, но только не самих себя. Можно сказать: «Это предопределено», пойти и встать под отвесную стену, и стена упадет и придавит тебя. Можно ли это назвать судьбой? Только в делах, когда человек сделал все, что было в его силах, можно говорить о судьбе.
- Значит, человек может изменить предопределенное?
- Изменить – нет. Но выбирать – да.
- Я не выбирал то, что мне предопределили судьба и боги.
- Ты выбрал свою судьбу и свой путь, когда был мал, чтобы понимать это. Ты мужественно переносил все, что случалось с тобой, но все, что ты считал случайностью, на самом деле происходило закономерно.
- Завтра кто-то из двоих, я или Эргала, останется на арене мертвым. Чья смерть закономерна - моя или его?
- Я уже говорил тебе об отвесной стене. Ты можешь встать под нее, а можешь обрушить ее на своего противника.
- Но почему именно я должен встать под стену или обрушить ее? Я всего лишь выполняю чью-то волю, но кто решает за меня, куда мне идти?
- Судьба. Повозка не поедет на одном колесе. Если ты станешь вторым колесом, то судьба повернет туда, куда ты захочешь. Иди, Славиус, тебе нужно хорошо отдохнуть. Не думай о смерти, думай о том, как обрушить стену.
Глава 16
Один за другим покидали свои клетки бойцы, участвовавшие в поединках, и не многие вернулись живыми. Славиус равнодушно наблюдал, как прислужники волокут через зал по каменному полу обезображенные тела его товарищей, чтобы погрузить в фургон во дворе цирка. Нельзя было позволить жалости расслабить душу, но и злостью нельзя было распалить сердце. В серьезном деле тело и разум должны быть спокойны, да и не испытывал он никакой ненависти к людям, с которыми через короткое время придется сражаться, даже к чернокожему Эргале. Эфиоп метался в своей тесной клетке, как лев, и, поймав взгляд Славиуса, характерными жестами показывал, что участь того решена.
Рудиарии загромыхали засовами, по одну отводя гладиаторов в коридор, ведущий на арену. Получив оружие, Славиус пружинистым бегом пересек коридор, отметив про себя, что меч легковат, и усмехнулся, вспомнив свой первый выход, когда пулей промчавшись по коридору, едва не потерял шлем. Он вышел последним, двадцать пятым, из своей команды и двадцать четыре лучших воина-самнита, лично отобранные Мерсенной, дожидались его, оставив место в середине шеренги. Это означало признание его ими своим командиром. Славиус занял свое место в строю и самниты, дружно повернувшись в сторону императорской ложи, подняли мечи и прокричали хором:
- Идущие на смерть приветствуют тебя, император!
Это были единственные слова, которые могли произнести смертники. Разговаривать на арене запрещалось, и изъясняться можно было только жестами. На противоположной стороне выстроилась команда воинов-фракийцев во главе с гигантом Эргалой. Прокричав приветствие императору, они повернулись, дожидаясь сигнала. Наконец прозвучали трубы и полсотни бойцов сошлись в центре арены. Эргала несся на Славиуса, бешено вращая белками глаз, намереваясь одним ударом покончить с противником. Отбив первый удар, венет убрал корпус вправо, давая провалиться эфиопу и чувствуя, как отсохла и занемела рука, державшая щит. Разъяренный африканец наносил удар за ударом, каждый из которых, достигни он цели, развалил бы пополам и лошадь, не то что человека. Дубовый, окованный металлическими пластинами щит, вряд ли долго выдержит такой натиск, на что, видимо, и рассчитывал эфиоп.