Я тогда на колени пал,В небеса не смея смотреть.И тихо, мать его так, прошептал:«Свою я приветствую смерть.
Смерть – вот то, что надобно мне,Сто раз заслужил ее я».А сокол, ну мать его, сгинул в огне —Но снова обгадил меня.
Вот и ворота фермы Миллеров. Никого не видать. И никаких свежих следов колес на подъездной дорожке.
Неужели хозяева удрали отсюда еще прошлой ночью? А если нет, то сегодня они наверняка сидят дома. Утопая в глубокой грязи, Гарри прошлепал прямо к крыльцу. По телефону от Миллеров не позвонишь, но, пожалуй, он разживется чашкой кофе. Может, его даже отвезут в город.
Горящая птица в небе плылаКак солнце. Как блик на волне.Мать ее трижды. Вот это дела…Хотелось зажмуриться мне.
Крепко зажмуриться, так вашу мать,Только ведь я опоздал:Много ли проку глаза закрывать,Коль он всю башку расписал?
К священнику, мать его, кинулся я,Пожаловаться на это.Священник, подлец, стрельнул у меняПоследнюю сигарету.
О чуде священнику я рассказал, —(Священник лежал среди роз.)Дерьмо в своих волосах показал —Ублюдок зажал себе нос!
Пришлось к епископу мне бежать,Поведать, что было со мной.Сказал епископ, так его мать:Ступай-ка, дружок, домой.
А дома сразу в постель ложись,Мать твою этак и так,Проспись, болван, проспись, проспись —И голову вымой, дурак!»
Гарри постучал в дверь, но никто не отозвался.
«А ведь дверь чуть приоткрыта», – понял Ньюкомб. Он громко позвал, и опять не получил ответа. И тут он уловил запах кофе.
Мгновение он стоял в нерешительности, затем вытащил из сумки пару писем и «Мистери Мэгэзин Эллери Куин» и, держа их как верительные грамоты, распахнул дверь настежь. И громко пропел:
Проспавшись, помчался к приятелю я,Ах, мать его три-четыре!Он – настоящая свиньяПо имени Джок О’Лири.
Плача, в свинарник к нему я влетелИ прильнул к его пятачку.Джок, так его мать, на окорок селИ поднял свою башку.
А Джока супруге под пятьдесят,Эй, мать вашу, слышите вы?Она родила на днях поросят —И все как один мертвы!
Я терся щекой о его пятачок,Рыдая, мать-перемать.И вот улыбнулся, очухался ДжокИ что-то стал понимать.
Но его голова со стуком глухимНапрочь слетела с плеч.Супруга Джока ударом лихимСумела ее отсечь.
Потом она отшвырнула тесак,Не замечая меня.«Господи, – крикнула (мать ее так!), —Дождалась я этого дня!»
Гарри оставил почту на столе в гостиной, там, куда всегда сваливал ее в День Хлама, и отправился в кухню, на запах кофе. Он продолжал громко петь, чтобы его не приняли за грабителя. А то ведь могли и пристрелить.
Я брел сквозь город «Страна раба»Меж придурков и подлецов.И все, с кем сводила меня судьба,Мне харкали гноем в лицо.
Милость Господня и благодатьИногда нас приводят в смятенье.И мы застываем, так вашу мать,Раскрывши рот в удивленье.
Господних замыслов смертная плотьНе в силах понять, конечно,Но если кого возлюбил Господь,То это уже навечно.
Как же ему повезло! Горел газ, на конфорке стоял большой кофейник, а на столе – три чашки. Ньюкомб налил себе полную чашку и торжественно пропел:
Я это знаю, мне свыше дан знак.Ни от кого не скрою,Что происходит, мать его так,Когда я голову мою.
Я не шучу, говорю всерьез:Там было совсем не дерьмо,Вода, стекая с моих волос,Обращается вдруг в вино!
Бесплатно я это вино раздаю(Пусть до отвала пьют!)Людям, за жизнь познавшим своюОдно лишь: тяжелый труд.
Ведь если почаще вино хлестать,Поверишь, что все же естьВ подлунном мире, так его мать,Любовь, доброта и честь.
И пусть упиваются, мать их так,Те, кто нуждой поражен,И не пинают встречных собак,И не мордуют жен.
А еще он обнаружил вазу с апельсинами. Целых десять секунд он боролся с искушением, потом взял один. Идя через кухню к задней двери, Ньюкомб очистил его от кожуры.
Во дворе росла целая апельсиновая роща. Миллеры были коренными уроженцами здешних мест. И наверняка знали, что стряслось. Они должны находиться где-то поблизости.
Чудо есть дар, посылаемый нам,Добрый подарок небес,И кто-то шествует по волнам,И мир этот полон чудес.
Душа у людей далеко не чиста —В дерьме с головы до пят.Люди распяли когда-то Христа,Но я-то еще не распят!