Самоуверенный княжич не только оказался не из робких, но и умел драться.
В прежнем теле я нисколько не нуждался в пируэтах с мечом, однако двигаться научился неплохо. И почти всегда разгадывал атаку противника еще до того, как его оружие начинало свой смертоносный полет. Мамаев снова и снова прощупывал защиту, но его меч или беспомощно рассекал воздух, или встречал основание моего клинка — крепкое, толстое, способное не только сердито лязгать, но и отдаваться болью в суставах при каждом ударе.
Рано или поздно пальцы устанут держать рукоять. За ним онемеет рука — сначала по локоть, а потом и выше, пока не превратится из почти совершенного и умелого инструмента в бесполезный кусок плоти. И тогда…
Увлекшись, я едва не пропустил очередной финт. На этот раз Мамаев не стал атаковать мечом. Вместо этого сначала изобразил замах, а потом вдруг в два шага сократил дистанцию и попытался свободной рукой поймать меня. Я позволил его пальцам сомкнуться на запястье, а потом сам рванул вперед и ударил. Даже не кулаком — лбом, чуть пригнувшись и целясь в переносицу. Слегка промахнулся, однако барону все же пришлось отступить, ругаясь и вытирая ладонью кровь с разбитых губ.
— Нечестно! — заверещал младший Зубов, шагая в круг. — Вы видели это? Видели⁈
— Я все видел. — Орлов поднял руку, и по кончикам его пальцев пробежали белые искорки. — Отойдите, Константин Николаевич, или, клянусь Матерью…
Дослушать я не успел — Мамаев снова бросился ко мне, с гулом прокрутив в руке клинок. Боль и злоба удвоили тающие силы, и он снова атаковал, как и раньше. Однако на этот раз я уже не отступал, а бил в ответ. Орлов запретил любые заклинания, но тело и без них дышало жаром первородного пламени, и я едва мог сдерживать рвущуюся наружу мощь. То, что начиналось, как судебный поединок, с каждым мгновением все больше напоминало драку, в которой мог остаться только один победитель — и только один выживший.
Мамаев уже не стеснялся самых грязных приемов, однако я не уступал, лихо орудуя не только мечом, но и всем арсеналом доступных мне конечностей, и на каждую подлость отвечал грубой силой.
Которой у Стража всегда в избытке — в отличие от смертного. Барон еще пытался юлить, отступая, но я уверенно гнал его к краю круга — туда где стояли Зубовы, на лицах которых злобное торжество понемногу сменялось ненавистью.
Выругавшись, Мамаев рухнул на одно колено, зацепил пальцами и попытался швырнуть мне в лицо горсть земли. И я снова оказался быстрее: прикрыл глаза плечом, перехватил меч левой рукой и ударил снизу вверх, целясь в не успевшую метнуться назад конечность.
Попал. Раздался крик, и мой клинок в первый раз окрасился кровью. Отрубленные пальцы разлетелись в стороны, а сам Мамаев завалился на спину, едва успев выставить меч, чтобы хоть как-то закрыться от падающего сверху лезвия.
Бежать ему было некуда, и я больше не пытался искать слабое место в защите. Просто бил, орудуя клинком, как дубиной… Или так любимым мной молотом. Раз за разом опускал меч, вколачивая в Мамаева всю ярость огня, щедро разбавленную моей собственной. Во все стороны летели искры, сталь звенела, как наковальня в кузне — пока чужая рука не выпустила оружие.
— Вот и все. — Я ботинком отшвырнул меч Мамаева под ноги Зубовым. — Вы проиграли, барон.
— Иди к черту, ублюдок!
— Но вы еще можете спасти свою жизнь. Я досчитаю до трех, — продолжил я, не обращая внимания на оскорбления, — и если успеете начать рассказывать, кто заплатил вам за этот балаган…
— Захлопни пасть! — Мамаев кое-как уселся, прижимая к груди искалеченную руку. — Ты даже представления не имеешь, какие люди…
— Один, — невозмутимо произнес я.
— Я тебя не боюсь! Ты, мальчишка, сын шлюхи и…
— Два.
— Нет! Ты не посмеешь меня убить! — Мамаев оскалился и попытался повернуть голову так, чтобы встретиться взглядом с кем-то из Зубовых. — Ты не можешь…
— Три. — Я перебросил меч из левой руки обратно в правую. — Время вышло, барон.
Мамаев не успел даже вскрикнуть. Клинок врезался ему в плечо между шеей и ключицей, разрезая плоть, как масло. Я вложил в удар всю силу, что у меня была, и меч не снес голову, а прошел через тело наискосок и с алыми брызгами вырвался на волю чуть выше пояса. Барон вытаращился, попытался посмотреть на рану, подавшись вперед…
И развалился надвое, заливая кровью утоптанную землю пустыря.
— Матерь милосердная, ну и силища… — пробормотал кто-то за моей спиной. — В жизни не видел такого удара!
Я шагнул вперед, крутанул меч в руке и с размаху вогнал его в землю прямо перед младшим Зубовым. Старший уже испарился — видимо, полностью утратил интерес к происходящему, когда я разделал его ручного барона на две части. И решил то ли вернуться в ратушу, чтобы там дожидаться решения судьи, то ли вообще отправиться домой в Гатчину, оставив брата разбираться во всем.