Слева от меня Хэртстоун с Блитцем медленно крались в нашу сторону. Эльф уже достаточно пришел в себя и двигался без поддержки гнома, а тот сжимал в руках меч, видимо, реквизированный у кого-то из павших зомби. Я жестом велел обоим держаться позади меня.
Рэндольф, подняв с пола Скофнунг, медленно вытянул его из ножен. Льдисто-серо сверкнула сталь обоюдоострого клинка, по центру которого сверкали всеми оттенками синего руны.
– Колоссально! Вау! – возбужденно задрожал в моих руках Джек.
– Ну да. Конечно, – покивал Локи. – Будь я сейчас в силах взять в руки оружие, а Меч Лета оказался бы недоступен, определенно бы выбрал Скофнунг.
– Этот чувак, возможно, и есть само зло, – зашептал мне Джек. – Но вкус у него отменный.
– К сожалению, – продолжал само зло, – в моем нынешнем положении я не полностью здесь.
Блитцен хмыкнул:
– Впервые обрадован тем, что он говорит. Этот меч нельзя обнажать.
Локи закатил глаза.
– Блитцен, сын Фрейи, ты так по-гномичьи драматичен, когда речь идет о волшебном оружии, однако не торопись радоваться моим словам. Да, я сам ныне не в состоянии взять в руки Скофнунг, зато это могут Чейзы. Они ведь ведут свой род от древнескандинавских королей, а следовательно, для этого меча идеальны.
Ну да. Рэндольф однажды меня посвятил в историю нашего рода. Древнескандинавские короли и все такое прочее. Только вот очень жаль, если столь благородное происхождение предоставляет возможность пользоваться мечами, в которых заложена злая магия. Никогда, пожалуй, не стану упоминать об этом в своих резюме.
– Слишком опасно, – едва заметными жестами показал Хэртстоун. – Смерть. Предсказание. – В глазах его застыл страх.
– У этого клинка есть свои заморочки, – весело произнес Локи. – А я страсть как такое люблю. Скофнунг нельзя использовать в присутствии женщин – раз, при дневном свете – два. И действовать им может только лицо благородного происхождения – три. Любое подобное лицо, – подчеркнул бог зла и обмана. – Даже этот сгодится, – с презрением ткнул он пальцем в плечо дядю Рэндольфа. – Четвертая заморочка: клинок, если уж его вытащил, нельзя вновь убрать в ножны, пока он не вкусит чьей-нибудь крови.
Джек исторг металлический стон:
– Ох, нельзя быть красивой такой!
– Да уж, не всем дано, – поддержал его Локи. – И пятая заморочка, – бог покосился на эльфа. – Сам, дружище, расскажешь об этом или предоставляешь мне?
Хэртстоун, качнувшись, схватил Блитцена за плечо, и я до конца не понял причину. То ли опять потерял равновесие, то ли желал убедиться, что гном стоит рядом с ним.
Блитцен поднял вверх меч, который оказался едва ли не с него ростом.
– Оставь Хэрта в покое, Локи, иначе будешь иметь дело со мной, – грозно проговорил он.
– Дорогой мой гном, – ухмыльнулся тот. – Я очень тебе благодарен за то, что ты отыскал вход в эту могилу. И Хэртстоун мне тоже был нужен. Без него бы вы не взломали магическое кольцо вокруг саркофага. Каждый из вас великолепно сыграл свою роль. Но, боюсь, мне требуется гораздо больше. Вы же хотите, чтобы Самира вышла благополучно замуж?
– За великана? – презрительно фыркнул Блитцен. – Решительно нет.
– Но ведь это во имя прекрасной цели! – с апломбом изрек бог зла и обмана. – Я организовал взамен возвращение, как его… молота. И, естественно, без приданого обойтись невозможно. А Трим попросил у меня меч Скофнунг. Очень разумный и адекватный обмен. Только вот этот меч некомплектен без камня. Он входит с ним в единый ансамбль.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Какой еще камень?
– Камень Скофнунг. Специально сделанный для заточки одноименного меча. – Локи очертил пальцами круг размером с тарелку для десертов. – Примерно такой вот величины. Синего цвета в серую крапинку. – Он подмигнул Хэртстоуну. – Знаком тебе этот предмет?
Глаза у Хэртстоуна выпучились. Можно было подумать, что он удушился вдруг собственным шарфом.
– Хэрт, о чем это он? – совершенно не понимал я.
Но эльф словно застыл.
Дядя Рэндольф споткнулся и, лишенный возможности опереться на трость, так как обе руки его были заняты поднятым вверх мечом, едва удержал равновесие. Клинок потемнел. От него начали подниматься клочки ледяного пара.
– Он становится все тяжелее и холоднее, – тужась его удержать, с натугой выдавил из себя дядя.