– Кто здесь живет? – прожестикулировал я Хэрту. – Президент Альфхейма?
– Нет, просто семья, – отозвался руками он. – Фамилия Мейкпис.
– Должно быть, важные шишки? – задал я новый вопрос.
– Элементарный средний класс, – пожал плечами Хэртстоун.
Я сперва засмеялся, но потом понял, что он не шутит. Если в Альфхейме такое доступно среднему классу, то как же живет здешний высший?
– Нам надо идти, – поторопил меня жестами эльф. – Я Мейкписам не нравлюсь.
Он поправил на плечах и на животе сбрую из шарфа, которая удерживала у него за спиной гранитного Блитцена, похоже, ставшего в Альфхейме не тяжелей туристического рюкзака, и мы легко зашагали вперед по дорожке.
Впрочем, «легко» – чересчур мягкое слово. С каждым шагом меня как пружиной перебрасывало вперед метра на полтора и приходилось себя осаживать, чтобы не запулиться гораздо дальше, иначе я со своими эйнхериевскими возможностями начал бы, чего доброго, с легкостью перепрыгивать через крыши особняков местного среднего класса.
Из этих особняков, насколько мне позволяли судить наблюдения, сделанные в пути, и состоял Альфхейм. Ряд усадеб, похожих на владения Мейкписов и окруженных весьма обширными территориями с высокими тонкоствольными деревьями, цветочными клумбами и фигурно выстриженным кустарником. На вымощенных булыжником подъездных дорожках сияли черным лаком люксовые внедорожники. В воздухе витал запах печеного гибискуса и новеньких долларовых купюр.
Как сказала мне Сэм, по курсу на Норвуд есть оптимальная точка сброса, чтобы выпрыгнуть. Теперь я понял, это действительно был прямой путь сюда. И если Нидавеллир, где мне уже пришлось побывать, оказался похожим на южную оконечность Бостона, то Альфхейм походил на богатые западные предместья моего родного города. Ну вылитый Уэллсли с его большими фешенебельными домами, пасторальными пейзажами, извилистыми дорогами, живописными бухточками и безмятежной аурой абсолютнейшей безопасности для всех тех, кто там обитает.
Минус Альфхейма в сравнении с Уэллсли – резкий солнечный свет, который, словно под сильной лупой, подчеркивал малейшее несовершенство. Любой жухлый листочек или увядший цветок в саду мигом бросался в глаза. Моя собственная одежда казалась мне неподобающей антуражу, а кожа чересчур пористой и изборожденной синими переплетениями вен. Ох, неуютно же ощущать себя в мире, который, по словам Хэрта, сделан из чистого света и воздуха!
Окружающее казалось мне нереальным. Ну, будто торт из сахарной ваты. Плесни водой, и останется пшик. Я шел по пружинящей траве, полный тревоги и нетерпения. А темные очки лишь немного защищали меня от головной боли.
– Куда мы идем? – осведомился я жестами у Хэртстоуна после того, как мы просвистели несколько жилых кварталов.
Он поджал губы:
– Домой.
Я, схватив его за рукав, заставил остановиться.
– В твой дом? Туда, где ты вырос?
Хэрт уставился на элегантную стену ближайшего сада. В отличие от меня, он превосходным образом обходился без темных очков, и глаза его под ослепительным светом блестели словно кристаллы.
– Камень Скофнунг находится у меня дома, – объяснили мне его руки. – У моего отца.
Слово «отец» на языке немых выражалось прикосновением сомкнутых пальцев ко лбу, а затем резко опущенной вниз раскрытой ладонью. Вышло очень похоже на букву «л», с которой, в частности, начинается слово «лузер», и оно, учитывая все, что я знал о детстве Хэртстоуна, показалось мне весьма подходящим.
Леча однажды его в Йотунхейме, я смог почувствовать жгучую боль, которую он носил в себе с малых лет. Родители плохо с ним обращались, мало того, стыдились его глухоты. А потом еще у Хэртстоуна умер брат, и они стали винить его в этом. Короче, мне было понятно, что ему вряд ли хочется снова встретиться с ними. Об этом свидетельствовали и слова Блитцена. «Не заставляй его возвращаться туда», – попросил он меня, даже и понимая, что без камня Скофнунг умрет.
И все же Хэртстоун решился. Мы следовали с ним в направлении дома, где он провел далеко не лучшее время.
– И как же у твоего отца (лузера) оказался камень Скофнунг? – четко артикулируя, поинтересовался я.
Хэрт вместо ответа кивнул в ту сторону, откуда мы подошли сюда. К нам приближалась машина. Солнечный свет был столь ярок, что я заметил проблесковый маячок на ее крыше лишь в тот момент, когда она подъехала к нам вплотную. Он мелькал красным и синим на блестящей решетке радиатора седана, а сквозь лобовое стекло виднелись внутри салона два мрачных эльфа в строгих костюмах.
Сомнений не оставалось: нас прибыли поприветствовать представители альфхеймской полиции.