Я уже было собрался разбудить Джека, чтобы он им в отместку исполнил пару-другую топовых хитов, но прежде, чем мне удалось это сделать, Хэрт, взяв меня за руку, двинулся вместе со мной по лестнице к парадной двери. Копы последовали за нами, но на некоторой дистанции, словно бы опасались заразиться от моего друга глухотой.
Едва мы достигли самой верхней ступеньки, стальная дверь беззвучно открылась, и нам навстречу выбежала из дома девушка. Ростом не выше Блитцена, она скорее напоминала гнома, однако светлыми, почти белыми волосами и тонкими чертами лица больше смахивала на эльфийку. По простому ее платью, белому чепчику и отсутствию украшений я понял, что это служанка. При виде Хэрта глаза ее засияли.
– Хэрт! – радостно выкрикнула она, но, увидав полицейских, мигом подобралась и с официально-холодным видом продолжила: – Здравствуйте, мистер Хэртстоун.
Мой друг заморгал, словно готовый расплакаться, и жестом слил воедино два слова:
– Приветизвини.
Офицер Полевой Цветочек кашлянул и осведомился:
– Хозяин-то дома, Инге?
– Ой! – начала было та, но при взгляде на полицейского слова, похоже, застряли у нее в горле. – Да, сэр… Но…
– Приведи его! – рявкнул Веснушка.
Девушка, развернувшись, кинулась в дом, и тут я заметил, что из-под юбки у нее свисает какой-то странный шнурок с кисточкой на конце. Шнурок изогнулся. Кисточка поднялась вверх.
– Хвост! – в изумлении выпалил я. – Похож на коровий!
Веснушка расхохотался.
– Она же хульдра, поэтому ее хвост обязательно должен быть виден. В противном случае она, согласно законодательству, понесла бы ответственность за попытку прикинуться настоящим эльфом. – И он кинул презрительный взгляд на Хэртстоуна, явно показывая, что и его к настоящим эльфам не причисляет.
Полевой Цветочек ухмыльнулся.
– Не думаю, что этот парень когда-либо раньше хульдру видал. В мире, откуда он к нам приполз, одомашненные лесные души отсутствуют. Верно я говорю, а, пень?
Я промолчал, весьма живо себе представляя, как Джек орет в ухо этому Цветику-Семицветику из полевых сорняков песни Селены Гомес. Эта картинка меня примиряла с действительностью.
Прихожая с беломраморной колоннадой и застекленным потолком, сквозь которую ее заливали яркие солнечные лучи, несмотря на простор и обилие света, вызвала во мне чувство клаустрофобии. А интересно, как относится сама Инге к тому, что ей, согласно эльфийским законам, запрещено прятать от глаз окружающих хвост? Стесняется она выставлять его напоказ или, наоборот, гордится своеобразием? Хотя какая уж тут гордость, если это подчеркивает ее неравенство с эльфами. Нет, по-моему, ничего хуже отличительных черт, которые ставят тебя в униженное и подчиненное положение. Это похоже на то, как Хэрт слил воедино два слова: «привет» и «извини».
Присутствие мистера Олдермана я ощутил еще прежде, чем он возник в моем поле зрения. По прихожей пронесся вдруг холодок, повеяло запахом мяты. Плечи Хэртстоуна опустились, будто каменный Блитцен у него за спиной вдруг обрел такую же тяжесть, как в Мидгарде. Друг мой поправил лямки из шарфа в явном стремлении понадежнее спрятать гнома за своим телом, которое почему-то теперь сотрясала дрожь.
И тут я услышал шаги. Звук их разнесся гулким эхом по всей прихожей, и нам предстал мистер Олдерман, вышедший из-за ближайшей колонны.
Мы с Хэртом невольно попятились, и то же самое сделали полицейские. Отец Хэрта был добрых семи футов ростом и столь худым, что показался мне вылитым инопланетянином из сериала «Город пришельцев». Помните, там такие ребята рассекают пространство на летающих тарелках, производя различные медицинские эксперименты. Глаза у мистера Олдермана были слишком большие. Пальцы чересчур тонкие. А подбородок столь заострен, что лицо его напоминало идеально вычерченный равнобедренный треугольник.
Одежда у мистера Олдермана была куда лучше, чем у среднего пассажира неопознанного летающего объекта. Идеально сидящий серый костюм и зеленая водолазка, в которой шея его казалась еще длиннее. Платиновые волосы топорщились на его голове в точности как у Хэрта. Носами и ртами они тоже походили друг на друга, но лицо у отца отличалось гораздо большей выразительностью, чем у сына. Сейчас в резких его чертах можно было прочесть недовольство и затаенный сарказм. Будто он только что пообедал в до неприличия дорогом ресторане, но еда ему показалась ужасной, и он мысленно сочинял текст разгромного отзыва, который напишет о разочаровавшем его заведении.