— Семен, это не самоубийство, — сказала Алина. — У парня в желудке ком булавок размером с твой кулак, и никаких повреждений, как если бы он их глотал. Такое ощущение, что эти булавки просто появились у него внутри, все разом.
— Круто, — ответил Чекан и замолчал.
Алина тоже молча ждала.
— И ты хочешь узнать, как они у него там появились?
— Чисто теоретически проделать такое можно было бы, если засунуть эти злополучные булавки в кусок какого-нибудь жира, типа масла или маргарина, и проглотить, — объяснила Алина. — Правда, потребовалось бы глотать килограмм, а то и больше. По частям. Я не представляю, как это можно осуществить в камере изолятора, но все-таки хочу убедиться, что в остатках слизистой оболочки желудка и в кишечнике нет масложировых следов.
— А если их там нет?
Мужчина в окровавленном пальто докурил и двинулся обратно в приемный покой. Потревоженные облака в луже взвихрились, как под порывами ветра.
— Ты знаешь, что я не могу давать заключений об обстоятельствах смерти. Только излагаю факты. И если я не найду хоть какого-то разумного объяснения тому, что увидела — а я уверена, что не найду — результаты исследования однозначно исключат версию самоубийства.
— Тогда придется дело открывать. По факту насильственной смерти.
— Это уже не мне решать.
Чекан откашлялся.
— Алина, — сказал он, — тут и так все на ушах. Ты себе представить не можешь. Прилетело всем. В первую очередь, конечно, ребятам из полка охраны: трясут их сейчас, чтобы выяснить, каким образом булавки могли попасть к задержанному. Заодно и сокамерников его допрашивают. И те, и другие отказываются, говорят, что ничего не знают и не видели. Следователю тоже досталось, за то, что подписал постановление о продлении содержания в изоляторе и не дал перевести подозреваемого в «Кресты». Типа, там надзор лучше и такого бы не случилось. Ну и нам с Максом, как инициаторам этого решения и вообще, причастным к делу. Так что если сейчас не удастся закрыть все, как суицид… В общем, ты понимаешь.
— Понимаю. Но это не суицид. Уж извини.
— А у тебя есть своя версия?
— Есть, — ответила Алина. — Но тебе не понравится.
«Потому что она и мне совсем не нравится».
— Кстати, у покойника синяк на лице и характерные ссадины на кулаках. Не в курсе, откуда они взялись?
— Он с сокамерниками подрался, — хмуро ответил Чекан. — Позапрошлой ночью. Говорят, мешал им спать, постоянно просыпался и орал, что кто-то стоит в углу и смотрит на него. Вроде, какая-то старуха. Кошмары, наверное. Вчера перевели в другую камеру, и вот…
— Ясно, — сказала Алина.
Они помолчали.
— У тебя какие планы на вечер? — спросил Чекан. — Если хочешь, давай встретимся, посидим где-нибудь…
— Нет, — ответила Алина. — У меня вечером очень важное дело.
День Благовещения подошёл к концу: уже по-весеннему долгий, вымученный и хмурый, как человек, которого заставили задержаться на работе. Усталое солнце добралось до горизонта и отправилось в другие края и страны, к синему небу, лазурным морям и улыбчивым людям; там оно переоденется в яркое, станет веселым и жарким, как девочка, вырвавшаяся из офисной тоски и унылого города в короткий тропический отпуск.
К тому времени, как стрелки на больших часах с изображением Френсиса Дрейка на циферблате показали, что счет до начала новых суток пошел на минуты, Алина допила третью порцию виски и приняла решение на этом не останавливаться.
Возможно, паб не лучшее место для серьезных раздумий, а виски — не самый надежный помощник в решении сложных задач. Возможно. Но совершенно точно, что именно паб остается оплотом спокойствия и стабильности, когда все вокруг норовит встать с ног на голову, когда тектонические плиты реальности начинают со скрежетом двигаться, сотрясая окружающий мир и вызывая извержения спящих вулканов — да и просто когда день вдруг становится паршивее, чем обычно, или в желудке покойника обнаруживается две сотни неведомо как попавших туда булавок. Никакому апокалипсису не нарушить здешнего размеренного, медитативного порядка, не возмутить пропитанного алкогольными парами уюта. Несмотря ни на что, полуночные пьяницы чинно соберутся на свою ежевечернюю мессу у алтаря барной стойки перед иконостасом зеркальных полок, откуда в янтарном сиянии взирают на них лики местных святых: Джон Джеймессон, Джек Дэниэл, Джим Бим, Александр Дьюар, Уильям Лоусон… Все так же будут негромко звучать голоса, словно бубнящие нестройные молитвы, и бармен предложит жаждущим животворящую кровь солода и ячменя, растворенную в кристальной воде далеких родичей Иордана. И если вечного блаженства все это не сулило, то подарить земное блаженство временного забытья вполне было в состоянии.