Исчезновение Лилит в феврале было не более, чем досадной неприятностью. Жаль, конечно, но мало ли, что могло случиться в этом городе с молодой девушкой, к тому же не слишком стеснявшей себя разборчивостью в выборе знакомств? «Догулялась», — сказала тогда недовольная Прима, и только. Страшная смерть Стефании, последовавшая менее, чем через месяц, стала настоящим потрясением, шокирующим своей внезапностью и жестокостью. Подробности пыток и самой казни были жуткими, но еще больший страх вызывала надпись «ВЕДЬМА», демонстрирующая пугающую осведомленность того, что изуродовал, а потом и сжег заживо несчастную ведьму. Кроме того, гибель старой ведуньи явилась серьезным ударом по самому ковену: погибла не какая-нибудь вновь принятая в их тесный круг девочка, а опытная, сильная женщина, практиковавшая едва ли не всю жизнь еще до того, как присоединилась к ним четыре года назад. Как раз тогда они обрели наконец постоянное место для проведения ассамблей, и Прима, вдохновленная отчасти этим событием, а отчасти, как всегда, очередными «откровениями» и «благословениями», решила, что настало время серьезно расширить шабаш. Дело это было не столь простым, как могло показаться: одного желания стать ведьмой недоставало, иначе бы в ковен вступило полгорода. Нужна была еще и решимость, а еще наличие сил и способностей. Мысль привлечь к специфическому рекрутингу кого-нибудь из практикующих настоящих ведьм принадлежала Альтере, она же и нашла Стефанию, в течении трех месяцев едва ли не ежедневно обходя приемные шарлатанов, профанов и жуликов, раздражавших ее настолько, что порой приходилось сдерживаться из последних сил, чтобы не продемонстрировать, как на самом деле выглядят те силы, обладателями которых они себя заявляли. Идея себя оправдала: Стефания взялась за дело и пополнила ковен четырьмя новыми участницами, да и сама оказалась полезным членом сообщества. О ее гибели они узнали уже через час после того, как полиция обнаружила обгоревший труп старой ведьмы в пригородном дачном поселке, и тогда, впервые за более, чем тридцать пять лет, Альтера увидела в глазах Примы страх. Конечно, оставалась еще вероятность того, что исчезновение Лолиты и смерть Стефании не связаны друг с другом, и что гадалка действительно пала от рук какого-то сумасшедшего, слишком близко к сердцу принявшего ее род занятий — так думали в полиции, так сама Прима сказала и всем остальным. Но вечером того же дня она, Альтера и Терция собрались здесь же, у нее на квартире, чтобы обсудить создавшееся положение. Погибшая знала всех троих лично, и если не выдержала пыток, если проговорилась, то… Об этом не хотелось и думать. Проклятая надпись «ВЕДЬМА» не выходила из головы.
«Я знаю про вас — как будто говорил убийца. — Я знаю кто вы, а вам про меня ничего неизвестно. Я приду за вами. Я найду вас. Меня не остановить».
Самостоятельно найти убийцу не получилось. Это могла бы попробовать сделать Стефания, но она была мертва, и ее обгоревшее, растекшееся бесформенной массой обугленной кожи и расплавленного жира тело лежало на холодном столе прозекторской под ярким светом хирургических ламп в ожидании, когда инструменты патологоанатомов довершат то, что сделали молоток и огонь. Попытки Примы обратиться за помощью, так сказать, к вышестоящими инстанциям, ни к чему не привели: ни внятных «откровений», ни «благословений». Дни проходили в напряженном нервозном ожидании, как при артобстреле на передовой, когда солдаты, прислушиваясь к звенящей тишине, ждут воя приближающегося снаряда и гадают, в чью траншею он угодит. Прима тогда до минимума сократила лекции и отменила все публичные выступления, а в последнюю неделю и вовсе перестала выходить из квартиры, сказавшись больной.
Смерть Шанель принесла с собой новую волну страха, но и, как ни странно, некоторое облегчение. Стало ясно, что Стефания ничего не сказала под пытками, и неизвестный убийца уничтожает тех, чьи имена, очевидно, почерпнул из записных книжек старой колдуньи. Это означало, что опасность может грозить еще только Проксиме, которая тоже пришла в ковен через Стефанию, обратившись к ней в свою очередь, чтобы навести порчу на соседей, и ее дочери, юной Инфанте; но как ни пытай этих двоих, показать они смогут только друг на друга: никого более по именам они не знали и не выдали бы, что с ними не делай. Прима тогда выдохнула, приободрилась, и велела не рассказывать Проксиме и Инфанте о том, что они могут стать следующими жертвами убийцы: чем больше этот одержимый нагромоздит трупов, снабженных надписью «ВЕДЬМА», тем скорее попадется в руки полиции. На смену страху пришла ярость: ощутив относительную безопасность, Прима почувствовала себя пастырем, на овец которого посмел покуситься бродячий волк-одиночка. Она каждый день требовала от Терции узнавать, как продвигается расследование, готовясь нанести ответный удар, едва преступник будет задержан. И вот он, славный день торжества: так называемый Инквизитор схвачен, посажен, обезврежен, и настало время возмездия.