— Вернусь! — решительно заявила Татьяна. — Жить здесь бы я не хотела.
— А мне этот мир понравился больше чем наш. А тот колдовской понравился еще больше.
— Это потому что ты еще не знаешь его хорошо.
— А скажи, Таня, Игорь тебе нравиться? Ну, я имею в виду как мужчина?
— Я даже не думала об этом, Света. До того ли мне было?
— И ты ни разу не подумала о нем, как о мужчине? Вы же много времени были вместе.
— Не так и много и за все это время у нас не было и минут спокойной.
— А я много думала о мужчинах, когда пребывала в плену у толстомордого купца. Он купил меня у грязного татарина за 500 монет. Сама видела, как они рассчитывались.
— А татарин не посягал на тебя?
— На мою девственность? Ты что, я для него выгодный товар. Без девственности я стала бы стоит вдвое дешевле. А вот толстый купец тот приглашал меня поиграть.
— Что? — не поверила Татьяна. — Так ты уже не девственна? Но нас так тщательно проверяли венецианские лекари пред продажей.
— Я не сказала тебе, что не девственна. Тот жирный купец тоже не дурак и позабавился со мной не нарушая моей девственности. Они все такие жуткие извращенцы. А еще наши училки в школе говорили, что у нас выросло развратное поколение, воспитанное на порнографии. Видели бы они, что творилось лет триста назад.
— А что тот толстяк с тобой делал?
— До сих пор с содроганием вспоминаю его жирное в потных и грязных складках вонючее тело. Его маленький и сморщенный член, который я ласкала руками. Блевать до сих пор хочется.
— Да, неприятные воспоминания.
— Не то слово, Таня. Не то слово. И я это терпела, хотя могла уничтожить этого мерзкого извращенца.
— Уничтожить? — не поняла Татьяна. — Это как? Задушила бы его своими волосами, как любовница задушила короля гуннов Аттилу?
— А хоть бы и так? Думаешь, не смогла бы?
— Но не смогла же? Ты удовлетворила его как он просил, и не посмела перечить.
— А ты что меня осуждаешь? — вскипела Светлана. — А сама то ты что? Не так бы поступила?
— Я ни с кем пока постель не делила, подруга. Но я тебя не осуждаю. Каждый идет своей дорогой.
— Однако в твоем голосе есть нотки презрения ко мне? — Светлана повысила голос.
— Тебе показалось! — ответила Татьяна. Затевать ссору ей не хотелось.
— Но ты служишь медноруким с собачьей преданностью. И даже не знаешь за какое дело сражаешься!
— А ты разве против медноруких? Послушай, Света, ты разве что-нибудь знаешь об этой войне?
— Нет, — поспешила уверить её в обратном Светлана. — Я это просто так предположила. Ты же действительно не знаешь с кем и за что сражаешься.
— Я сражаюсь против ведьм. И сражаюсь против Сунн.
— А ты знаешь кто такая Сунн? Почему это ты вдруг против неё?
— Мне было достаточно посмотреть на девку из домика Девы Леса, что хотела лечь со мной в постель и думала только о круглосуточном лесбийском половом акте. Она служила Серебряной Сунн. И скажу тебе честно, мне она не понравилась.
— А что плохого ты видишь в лесбиянках? Их любовь так красива.
— Ну не скажи. Я предпочитаю красивых мужчин. Женское тело создано для мужчины, Светлана. И не нужно убеждать меня в обратном.
Свете вдруг стало плохо. Неожиданная боль в животе заставила ее лечь на ковер.
— Что с тобой? — Таня склонилась над подругой.
— Не знаю. Внезапная боль в животе.
— Сядь. Я перенесу тебя на подушки.
— Нет. Все прошло. Это случается со мной в последнее время.
— У тебя, по-моему, живот немного округлился.
— Ты заметила? Я думала, это мне только кажется.
— А ты не беременна часом, подруга? — Таня запнулась. — Может тот толстый купец, не только ручками игрался?
— Ничего подобного не было. Все мои хозяева берегли мою девственность.
— Да, девственность это для них товар. И товар весьма ценный. В нашем ХХ веке, таких как мы с тобой осталось очень мало. Вот бы этому жирному рабовладельцу в наше время. То-то бы он удивился, отыскивая девственность у 17-летних.
— Вроде отпустило.
— Постарайся есть поменьше сладкого. Не бойся. Судьба нам еще улыбнется. Не для того я столько перенесла, чтобы быть проданной как рабыня. Мы вырвемся на свободу. И я тогда найду способ отправить тебя домой.
— Домой? — Света улыбнулась. — Домой. Как хорошо звучит это слово. Но, боюсь, что уже никогда не попаду домой. Смирницкая швырнула меня в эту пропасть, и я более никогда не вырвусь из неё. Это обидно.
— Вырвешься. Я помогу тебе. А со Смирницкой мы ещё разберемся.