— А дочь?
— Думаете, насильно отдают ее?.. Никогда!.. Спросят ее согласия... Иначе не бывает, я не видела, не знаю...
— Вы много не знаете, Надежда Игнатьевна...
— Женщины, — сказала Надя настойчиво и с убеждением, — женщины, которых я знаю, никогда не любили.
— Извините, Надежда Игнатьевна, это неправда.
— Да! — сказала она упорно, и в ее голосе не слышалось тени сомнения или фальши. — Да!.. я таких только и знаю и не верю, чтоб иные были!.. Они все вышли замуж очень просто, без любви, да так потом и жили, привыкли незаметно и через какой-нибудь месяц стали, как обыкновенные муж и жена...
— И ничего с ними не случилось ни до замужества, ни после?
— Ничего, решительно ничего...
— Так это не женщины, — сказал Молотов с едва заметным отвращением, которое не ускользнуло от взоров Надежды Игнатьевны... Она окинула его своим взглядом, смерила с головы до ног и остановила прямо свои глаза на его глазах, отчего Егор Иваныч смутился и поневоле опустил взоры. Он был под полным влиянием Нади.
— Кто же они? — допрашивала Надя...
— Не знаю, — ответил Молотов и пожал плечами.
— Они женщины! — сказала Надя...
В голосе ее было что-то поддразнивающее, насмешливое и в то же время грустно-тяжелое...
— Эти женщины не жили никогда, а прозябали только, кормились да хозяйничали, — сказал Молотов.
— Ну да, — ответила Надя коротко и ясно, — они кормились и хозяйничали...
— И вы тоже? — со страхом спросил Молотов.
— Тоже! — И быстро она наклонила голову, едва успев скрыть слезу, которая неожиданно набежала на глаза.
Опять наступило молчание. Молотов стал ходить по комнате. Он ходил нахмурившись, весь в волнении и недоумевая, что для ней настал какой-то жизненный переворот, что ее мучат крепкие думы, и ума приложить он не мог, как бы помочь ей, а помочь хотелось. «Тоже», — повторял он в уме ее слово, — это слово бесило его. Он остановился подле Нади.
— Вы не по летам умны, — сказал он.
Надя подняла голову; слез на глазах не было — они были слегка влажны.
— Егор Иваныч, с вами можно говорить? — начала она.
— Говорите, говорите! — с заметной радостью отвечал Молотов.
— Вы умно говорите, рассуждаете. Мне не поэзии нужно, а просто понимания. Я знать хочу. Скажите, видели вы сами, как любят?
— Множество случаев знаю...
— Право?
Лицо Нади загорелось от любопытства...
— Скажите хоть один?
— У меня был приятель Негодящев; он женился по любви. Знаю, один учитель женился по любви. Знаю несколько расстроившихся браков оттого, что вмешалась любовь. В губернии я видел страшную драму в крестьянской семье — жена бросила мужа и потом убила его. Сколько случаев! они совсем не редки...
— Неужели же все любят? неужели это неизбежно? — говорила Надя в раздумье.
— Непременно все. Правда, большая часть пошло любит — сойдутся, прогорят быстро и разойдутся; но и во всем этом есть что-то прекрасное, в самой пошлости видна особенная, необыденная, редкостная жизнь. И вы говорите, что не видели любви, — что ж тут удивительного? Поэзию жизни, любовь не так легко заметить, ее всем напоказ не выставляют, ее нужно откапывать в глубине повседневности, отыскивать, как клад, который ближний от ближнего прячет глубоко и далеко. Для всех она бывает: одними она отжита, для других не наступила, а иные любят, да не понимают, что с ними делается...
По лицу Нади пробежала какая-то новая, никогда души ее не освещавшая мысль. Недоумение отразилось во всех чертах ее.
— Скажите, — продолжал Егор Иваныч, — каково положение женщины, когда она, будучи замужем, полюбит другого?.. Вся жизнь поломана... отчего?.. От опрометчивого брака...
Надя начинала поддаваться влиянию Молотова. Она привыкла ему верить, ей так хотелось верить; но это расположение мгновенно сменилось другим; быстро пробежали в ее голове мысли: «Я невеста», «Мне двадцать второй год», «Корму, корму», «Не век жить у родителей», «Завтра ответный день». Сухо было ее выражение лица, строго, несимпатично.