Пришел и Дорогов. Его окружили все.
— Что это случилось у вас? как вы допустили? Что делать теперь? — поднялись со всех сторон вопросы.
— Ничего не знаю, — отвечал Дорогов с отчаянием.
— Вы совсем растерялись, — сказал ему Рогожников...
— Что же я делать буду?
— Должны вразумить Надю...
— Вразумлял.
— Вы расскажите ей все о Молотове, всю его подноготную; надо вывести его на свежую воду, и Надя сама увидит, что? это за человек... Она испугается его...
— Что же я знаю о Молотове?
— Как, вы не знаете до сих пор этого нехристя, этого отпетого безбожника? Разве вы не знаете, что у него нет даже образа в доме, креста на глотке; садится за стол — рожи не перекрестит, родителей не поминает, в церковь не ходит. Говорили вы это Наде или нет?
— Неужели это правда? — спросили в один голос взволнованные родственники.
— Честное слово, прости ты меня, господи! — отвечал Рогожников. — Он даже не любит рассуждать о делах веры. «Я не сержусь, говорит, на вас за то, что вы так или иначе веруете; не сердитесь на меня и вы за мои убеждения».
Это поразило родственников, но более всех подействовало на отцовское сердце Дорогова... «Погубит мою дочь этот человек!» — думал он со страхом и едва не закричал: «Спасите, спасите ее!» Он с яростью тигра готов был защищать Надю от когтей Молотова... К прежним побуждениям выдать Надю за генерала прибавилось еще новое, которое окончательно, последней петлей захлестнуло сердце Игната Васильича и распалило его непобедимое упорство...
— Не дам я погибнуть своей дочери! — сказал он энергично.
— Надо рассказать ей о Молотове...
— Да, да!..
— Это я сделаю, — вызвался Рогожников, — я ей открою глаза... Она заблуждается, несчастная...
— Неужели и после этого она будет любить Молотова?
— Он опротивеет ей.
Читатель спросит: «Правду ль говорили о Молотове или клеветали на него?» Что отвечать на такой вопрос? Не из пальца же высосал Рогожников и, верно, правду говорил. Ему все поверили с радостью, охотно. Но этим дело не кончилось. Когда человек зол на человека, он узнает и расскажет всю подноготную своего врага, подсмотрит и подслушает, припомнит, что давно забыто, — и за все будет казнить. После Рогожникова явился обвинителем Попихалов, который, в качестве будущего родственника и посетителя всевозможных собраний, участвовал на семейном совете, хотя, впрочем, его никто не приглашал.
— Извините, господа, — начал он вкрадчиво и почтительно, — если в вашу речь я вставлю и свое слово...
— Говорите, говорите...
— Я осмеливаюсь считать вас почти родственниками...
— Ну, разумеется.
— Мне кажется, есть сведения о Молотове, которые сильнее подействуют на Надежду Игнатьевну...
— Что такое?
— Молотов всего года четыре назад имел непозволительную связь...
— С кем?
— С одной вдовой-чиновницей; я ее знаю и думаю, нельзя ли достать какие-нибудь документы, например письма.
— Вы можете достать письма?
— Не ручаюсь, но надо попытать. Бог знает, может быть, у него и...
Попихалов несколько смешался и замял речь свою...
— Что, что такое? — спросили его с любопытством....
— Я хотел сказать, что, может быть, у него и дети были, судя по долговременности связи...
Слушатели были поражены; никто не предвидел последнего обвинения. С каждою минутою личность Молотова освещалась все более и более невыгодно для его репутации... Радость неподдельная, самая искренняя на лицах собеседников. Добрые люди торжествовали при открытии, что вот Молотов — безбожник, Молотов — развратник...
— Доказательства есть? — спросили самые благоразумные...