– И ты пойдешь замуж?
– Может быть; нет, я ничего не знаю…
– Отец уж слово дал…
– О боже мой! – проговорила Надя с тоской, так что матери жалко стало свое дитя…
– Наденька, – сказала она, – что это с тобой, какая ты странная!.. Таких, как ты, я не знаю. Ведь надо же когда-нибудь идти замуж. Или у тебя есть кто-нибудь другой на примете?
Надя опустила вниз глаза.
– Ты ждешь еще кого-нибудь, кто посватается?
– Нет! – отвечала Надя и заплакала.
– Никого?
– Никого, во всем свете никого! – И плач ее перешел в рыдание.
Вошел отец…
– Через три дня ты дашь мне ответ, – сказал он Наде.
– Хорошо, – отвечала она сквозь слезы.
– А теперь спать пора! – приказал отец.
Анна Андреевна благословила дочь свою; Игнат Васильич даже и не простился с ней.
Надя не знала, что она скажет отцу через три дня – «да» или «нет»; но она решилась теперь во что бы то ни стало поговорить с Молотовым откровенно и просить его совета. Она знала Молотова с десятилетнего возраста; он всегда был к ней добр, ласков, всему ее учил, никогда ни на какой вопрос не отказывался отвечать, – неужели же теперь он не наставит ее? Больше не на кого было надеяться. Она представила себе характер Молотова, сильно очерченный художником, и сказала: «Он все знает; он добр и на все ответит». Он так много жил, думал, страдал и теперь так спокоен, не изломан жизнью, счастлив и в то же время человек новый, свежий, мыслящий. Она понять не могла, как он разрешил тайну жизни, как он созрел и стал такой ясный для себя. Молотов должен показать ей дорогу в иную жизнь, более широкую, светлую и разумную, которую она только предчувствует, но не знает. Она расспросит его и разгадает эту, как казалось ей, необыкновенную личность, от самого узнает то, что не досказал ей Череванин. Надя заснула с полной верой в Молотова.
И все заснуло; не спит лишь Анна Андреевна. Второй час ночи, а она стоит с обнаженными плечами перед иконой Божией Матери и вот уже около часу молится усердно, со слезами. «Умири ее душу, – шепчет она, – вразуми ее, укажи путь истинный, раскрой ее очи». Она плачет и дает обеты. «Пресвятая дева, услышь страждущую мать, молящуюся за несчастную дочь свою». Лицо ее бледно и истомлено бессонною ночью. Сыплются слезы на обнаженную грудь матери, и усиленнее она шепчет свои обеты. – О господи, отпусти матери эту низкую, бесчестную молитву!..
Дорого стоили Наде три срочные дня. Молотов на другой вечер не был у них. Надя как-то уже менее надеялась на него и опять готова была замкнуться ото всех; решимость высказаться пропала, хотя она и ждала Молотова с нетерпением. Она несколько раз пыталась убедить себя, что должна идти за Подтяжина; наконец она стала равнодушна к тому вопросу, отлагая решение его с часу на час. «Завтра», – думала она, отгоняя от себя назойливые мысли; но наступало и завтра, а она все не знала, что сказать: «да» или «нет»? На третий день, накануне рокового решения, она увиделась с Молотовым. Она долго не могла найти предлога – остаться с Молотовым наедине; но наконец она сказала, что надобно привести вещи свои в порядок, и пошла в отдельную маленькую комнату, где находился ее комод. Скоро Молотов и Надя были одни, на что никогда не обращали внимания, потому что Молотов был почти своим у Дороговых. Надя сдерживала себя, так что по лицу ее едва заметно было, что с ней случились важные события; но Молотов, знавший Надю хорошо, заметил в ней перемену.
Надя вынула из ящика большой платок и очень спокойно просила Молотова помочь ей сложить его. Когда это дело было сделано, она вынимала рубашки, платочки, воротнички, ночные шапочки, клубки ниток, шерсти и гаруса, целый арсенал швейных орудий, нити жемчуга, бисер, небольшой образок, корзинку с пасхальными фарфоровыми яйцами и много других вещей…
– У вас большое приданое, – сказал Молотов.
Надя вынула шкатулку, слегка встряхнула ее и сказала:
– Вот какая я богачка!
– Не секрет?
Надя открыла шкатулку.
– Золото? – спросил Молотов, когда Надя показала на ладони пять полуимпериалов…
– И серебро, – прибавила она, – а вот и старинная денежка.
– Зачем?
– Для разводу… Здесь все хорошо, – говорила Надя, выдвигая второй ящик. – Вам нравится эта материя?.. Ко мне идут темные цвета…
Надя совсем овладела собою и спокойно хозяйничала, точно душа ее не была свободна от темного образа жениха.
– Вот архив мой и библиотека, – сказала она, отворяя нижний ящик.
– Это что связано ленточкой?
– Тетради институтские и книги.
– А книги какие?
Молотов успел прочитать: «Фауст».
Надя, вспыхнула, быстро задвинула ящик и на минуту была в замешательстве.
– Подождите, Егор Иваныч, я сейчас принесу сюда шитье.
Надя ушла. Давно Надя, прочитав тургеневского «Фауста», хотела иметь гётевского, но она остерегалась почему-то спросить его у кого бы то ни было. Ей думалось, что отец назовет «Фауста» безнравственным и не позволит читать такую книгу, тем более что Дорогов с некоторого времени с неудовольствием начал смотреть на ее любовь к чтению, потому что он заметил, что дочь его чем более читала, тем становилась загадочнее. Она все сбиралась спросить «Фауста» у Молотова; но в последнее время одна подруга-родственница дала ей по секрету запретную вещь, потому что и подруга и Надя не хотели, чтобы кто-нибудь знал, что они знакомы с «Фаустом». Дурного ничего нет, думали они, а все же лучше молчать. Так Надя развивалась, секретно, крадучись, никому не говоря о том. Она половину не поняла из Гёте, но все же он произвел на нее сильное впечатление. Высокое произведение поэта имело глубокое влияние на чистую душу девушки. Она с недоумением остановилась перед грациозным образом Маргариты и хотела разгадать его своим пытливым умом. Впрочем, она в последнее время как-то недоверчиво относилась к книгам; ей не нравились эти умные люди, которые описаны в них, – ей нравились женщины. Книги теперь наводили ее только на мысль, развивая пред нею картину жизни, значение которой она хотела постигнуть и понять по-своему. Надя вернулась с шитьем и уселась около небольшого рабочего столика, Молотов поместился около нее.
– Вы читали «Фауста»? – спросил он.
Надя ближе наклонилась к шитью.
– Отчего вы стесняетесь, Надежда Игнатьевна, говорить о «Фаусте»?
Молотов решился вызвать Надю на откровенность и потому спросил ее:
– Неужели вы стыдитесь, что узнали Маргариту?
– Нет, – ответила Надя тихо, – но что подумают обо мне?
– Кто?
– Папа, вы, – кто узнает, что я читала «Фауста»…
– Боже мой, да мало ли у нас женщин, которые читают Гёте и говорят о нем, их никто не осуждает.
– Это не у нас.
– Где же?
– Не знаю.
Надя несколько оправилась.
– Согласитесь, что смешно: дочь чиновника «Фауста» читает, да и волнуется еще к тому?
– Скучно это, Надежда Игнатьевна.
– Но что делать, если смешно выходит?
– Что ж тут смешного?
– В нашей жизни ничего нет гётевского: она очень проста.
– Жизнь Маргариты была еще проще…
– Зато…
– Зато вы не встретитесь и с Фаустом…
– Но, Егор Иваныч… все же это одни слова, слова!..
Настало молчание. Егор Иваныч смотрел в лицо Нади. Она чувствовала его взгляд; во всех чертах ее явилось стыдливое беспокойство, тревога и стеснение. Она не могла долго вынести такого состояния и хотела так или иначе выйти из него. В душе ее накопилось столько сомнений, что она страстно желала откровенного разговора: хотелось хоть раз поговорить без покровов и обиняков, так же свободно, как говорят мужчина с мужчиной или женщина с женщиной… Она решилась, подняла ресницы, взглянула на Молотова прямо, почти спокойно; но вдруг ей стыдно, страшно стало, рука дрогнула, и в нервном движении переломила она иглу; на сердце пала тоска; краски быстро сменялись на лице, кровь приливала и отливала… Молотов видел всю эту игру жизни, и, по сочувствию к Наде, лицо его оживилось… Он ждал… Для многих женщин часто простой вопрос составляет подвиг: иного слова сказать нельзя, чтобы сейчас же не представились благочестивые лица «старших», на которых так и написано: «Она развращается!» Все теснит и сдерживает молодую душу, готовую ринуться в бездну жизни и переиспытать все, что есть хорошего на свете. Трудно было говорить Наде; но душевные вопросы давно зрели, потребность жить и любить была велика, а до сих пор она в уединении, среди живых и родных людей, одна-одинешенька, своим женским умом работала и зашла в такую глушь противоречий и сомнений, что душно и тяжело стало среди самых близких людей, мертво позади и мертво впереди, и оставалось либо расспросить у всех, кого можно, что же делать осталось, где выход из ее терема и спасенье, либо броситься очертя голову в объятия назначенного свыше жениха и прильнуть розовыми устами к его зачаделому лику. Весь организм ее трепетал от дум, запертых в голове, от страху и тоски, переполнивших сердце. Но удивительно, когда Молотов сказал ей: «Надежда Игнатьевна, вы недоверчивы стали, скрываетесь от меня», она отвечала: