– Егор Иваныч, не будем говорить об этом…
– О чем? – спросил Молотов.
– О любви, о Маргарите, о поэтах…
– Но ведь вас все это мучит, я давно заметил. Легче будет, когда уясните себе эти вопросы…
– Их нельзя уяснить…
– Так хоть облегчите себя откровенным словом… Я же не враг ваш… меня вы не первый день знаете…
Надя взглянула на него доверчиво. Ей совестно стало за свою скрытность пред Егором Иванычем, который всегда был так к ней добр и ласков, тем более что она сама же ждала его с нетерпением, чтобы спросить у своего доброго давнишнего знакомца совета… «Неужели и с ним, – подумала она, – нельзя поговорить от души?»
– Скажите же, Егор Иваныч, – начала она, – когда вы у нас слышали разговор о любви? от кого? О любви только читают да поют в песнях и романсах. Никто и никогда о ней серьезно не говорит, – сколько бывает гостей, родственников, знакомых – никто не говорит. Только в институте подруги болтали, и, разумеется, вздор. Я однажды с маменькой разговорилась, так она выговор дала. Девицы мне знакомые, родственницы не верят любви, смеются над тем, кто говорит о ней. Вот и я молчу. Заставьте какую угодно девушку читать роман вслух, особенно, что ныне пишут, все эти интимные места будут выходить крайне неловко, она будет краснеть, стесняться… И мужчины всегда говорят для шутки, для красного словца, и потому, что предмет такой… дамский, что ли? Всегда разговор кончается пустяками и смехом, все это для того, чтобы над нами посмеяться, делать разные намеки и чтобы время весело провести; а кто и вдастся в психологические тонкости, то слушаешь, слушаешь, как будто и дело говорят, а выйдут…
– Пустяки?
– Право, пустяки!.. Раз только и слышала, как один молодой человек, родственник, говорил серьезно, горячо, от души и, должно быть, что-нибудь умное, но так красноречиво, так высоко, что я ничего не поняла… Значит, и толковать нечего…
– Но вы разговор о любви не считаете же предосудительным?
– Нет, причина проще.
Надя, прямо взглянула в глаза Молотову, и, к удивлению, взор ее был тверд и спокоен, хотя и пытлив; на губах появилась ласковая и насмешливая улыбка, которая так нравилась Егору Иванычу. Сразу пропали волнения.
– Какая же причина? – спросил Молотов.
– Я не хочу быть книжницею, синим чулком, а хочу, как и все, остаться простой женщиной. В книжках все любовь да любовь, а в жизни ее нет совсем. Где эти страсти, – говорила она, незаметно увлекаясь, – где эти клятвы, борьба, тайные свидания? Ничего этого нет на свете!
– Надежда Игнатьевна, грех вам это говорить…
– Эти свидания и невозможны в нашем обществе, потому что девицы везде и всегда на виду, каждую минуту на глазах отца или матери, дома, в гостях, в церкви. Ну как в нашем быту устроить свидания, долгие беседы, клятвы, которых и выполнить-то невозможно? Наконец, пусть все это устроить можно, так кого любить? Будто у девицы много знакомых? может она выбирать, искать человека, сходиться с людьми молодыми, водить с ними компанию? Вы, быть может, сто, двести мужчин знаете, а я? – помимо своих родственников, только четверых. И у других девиц то же. Как же тут быть?.. Из четверых непременно и полюбить кого-нибудь? Что ни говорите, а смешно выходит. Смешно ведь. Оттого и бывает так: узнает молодой или старый человек о девице – что она хороша, неглупа, воспитана, небедна, – знакомится с родителями; те то же самое узнают о нем – вот и свадьба!
– А дочь?
– Думаете, насильно отдают ее?.. Никогда!.. Спросят ее согласия… Иначе не бывает, я не видела, не знаю…
– Вы много не знаете, Надежда Игнатьевна…
– Женщины, – сказала Надя настойчиво и с убеждением, – женщины, которых я знаю, никогда не любили.
– Извините, Надежда Игнатьевна, это неправда.
– Да! – сказала она упорно, и в ее голосе не слышалось тени сомнения или фальши. – Да!.. я таких только и знаю и не верю, чтоб иные были!.. Они все вышли замуж очень просто, без любви, да так потом и жили, привыкли незаметно и через какой-нибудь месяц стали, как обыкновенные муж и жена…
– И ничего с ними не случилось ни до замужества, ни после?
– Ничего, решительно ничего…
– Так это не женщины, – сказал Молотов с едва заметным отвращением, которое не ускользнуло от взоров Надежды Игнатьевны… Она окинула его своим взглядом, смерила с головы до ног и остановила прямо свои глаза на его глазах, отчего Егор Иваныч смутился и поневоле опустил взоры. Он был под полным влиянием Нади.
– Кто же они? – допрашивала Надя…
– Не знаю, – ответил Молотов и пожал плечами.
– Они женщины! – сказала Надя…
В голосе ее было что-то поддразнивающее, насмешливое и в то же время грустно-тяжелое…
– Эти женщины не жили никогда, а прозябали только, кормились да хозяйничали, – сказал Молотов.
– Ну да, – ответила Надя коротко и ясно, – они кормились и хозяйничали…
– И вы тоже? – со страхом спросил Молотов.
– Тоже! – И быстро она наклонила голову, едва успев скрыть слезу, которая неожиданно набежала на глаза.
Опять наступило молчание. Молотов стал ходить по комнате. Он ходил нахмурившись, весь в волнении и недоумевая, что для ней настал какой-то жизненный переворот, что ее мучат крепкие думы, и ума приложить он не мог, как бы помочь ей, а помочь хотелось. «Тоже», – повторял он в уме ее слово, – это слово бесило его. Он остановился подле Нади.
– Вы не по летам умны, – сказал он.
Надя подняла голову; слез на глазах не было – они были слегка влажны.
– Егор Иваныч, с вами можно говорить? – начала она.
– Говорите, говорите! – с заметной радостью отвечал Молотов.
– Вы умно говорите, рассуждаете. Мне не поэзии нужно, а просто понимания. Я знать хочу. Скажите, видели вы сами, как любят?
– Множество случаев знаю…
– Право?
Лицо Нади загорелось от любопытства…
– Скажите хоть один?
– У меня был приятель Негодящев; он женился по любви. Знаю, один учитель женился по любви. Знаю несколько расстроившихся браков оттого, что вмешалась любовь. В губернии я видел страшную драму в крестьянской семье – жена бросила мужа и потом убила его. Сколько случаев! они совсем не редки…
– Неужели же все любят? неужели это неизбежно? – говорила Надя в раздумье.
– Непременно все. Правда, большая часть пошло любит – сойдутся, прогорят быстро и разойдутся; но и во всем этом есть что-то прекрасное, в самой пошлости видна особенная, необыденная, редкостная жизнь. И вы говорите, что не видели любви, – что ж тут удивительного? Поэзию жизни, любовь не так легко заметить, ее всем напоказ не выставляют, ее нужно откапывать в глубине повседневности, отыскивать, как клад, который ближний от ближнего прячет глубоко и далеко. Для всех она бывает: одними она отжита, для других не наступила, а иные любят, да не понимают, что с ними делается…
По лицу Нади пробежала какая-то новая, никогда души ее не освещавшая мысль. Недоумение отразилось во всех чертах ее.
– Скажите, – продолжал Егор Иваныч, – каково положение женщины, когда она, будучи замужем, полюбит другого?.. Вся жизнь поломана… отчего?.. От опрометчивого брака…
Надя начинала поддаваться влиянию Молотова. Она привыкла ему верить, ей так хотелось верить; но это расположение мгновенно сменилось другим; быстро пробежали в ее голове мысли: «Я невеста», «Мне двадцать второй год», «Корму, корму», «Не век жить у родителей», «Завтра ответный день». Сухо было ее выражение лица, строго, несимпатично.
– Не понимаю я вас, – сказала она, – и книги я разлюбила. Читаешь – не оторваться: такая прекрасная жизнь, горячие речи; страстные свидания – существование полное, и, боже мой, подумаешь, к чему такие книги пишутся! И точно ведь живые люди там, иногда голоса их слышишь, понимаешь, отчего они плачут и радуются, а все же не верится, никто, как там, не живет, – это обман художественный!
– Может быть, и есть любовь на свете, – продолжала Надя, немного подумав, – да только для избранных. Согласитесь, Егор Иваныч, что там, в книгах, люди живут не по-нашему, там не те обычаи, не те убеждения; большею частию живут без труда, без заботы о насущном хлебе. Там всё помещики – и герой-помещик и поэт-помещик. У них не те стремления, не те приличия, обстановка совсем не та. Страдают и веселятся, верят и не верят не по-нашему. У нас нет дуэлей, девицы не бывают на балах или в собраниях, мужчины не хотят преобразовать мир и от неудач в этом деле не страдают. У нас и любви нет.
– Так у нас гораздо хуже!
– Но как же я буду жить чужой, не свойственной мне жизнью? Надобно читать, да и помнить себя. Отчего не полюбоваться на чужую жизнь? Но как переложить ее на наши нравы? Это невозможно.
– И не надо. Неужели вы думаете жить по книге?
– О чем же и толковать? – перебила Надя. – Еще вот что я скажу. Барина описывают с заметной к нему любовью, хотя бы он был и дрянной человек; и воспитание и обстоятельства разные, все поставлено на вид; притом барин всегда на первом плане, а чиновники, попадьи, учителя, купцы всегда выходят негодными людьми, безобразными личностями, играют унизительную роль, и, смешно, часто так рассказано дело, что они и виноваты в том, что барин худ или страдает. Пусть безобразна среда, в которой родилась я, все же она не совсем мертвая… Так или иначе, а надо отыскать добрую сторону в своих людях. Без того жить нельзя!.. В монастырь, что ли, идти?