Он смотрел на Надю. В увлечении ему показалось, что портрет ресницы поднял; он наклонился и поцеловал его. После поцелуя ему страстно захотелось увидеть Надю, взять ее у отца и матери и увести из дому; разгоралось и кипело сердце, и невыносимо досадно было, что все пути заказаны к любимой женщине. Он встал в волнении и спрашивал себя: да кто же запретит любить им друг друга?
Раздался звонок…
– Череванин идет! – проговорил с досадой Молотов и отошел к камину.
– Жив ли, душа моя? – сказал художник, входя к нему. – Вона!.. да ты как бык здоров, а влюблен!.. Страдать, братец, следует!.. Надя не теряет же времени – делает свое дело… Я с кухаркой сошелся, – за рубль какого хочешь амура продает…
– Что там? – спросил стремительно Молотов…
Череванин рассказал, что успел узнать…
– Скоро, значит, конец, – прибавил он, – потому что крупные сцены начинаются… Мы можем следить за ходом дела по мелочной лавочке, в прачешных и по всем кухням, потому что везде толкуют о том, что управляющий снюхался с дороговской дочкой. Словом, приличный романчик выходит.
– Ты всегда, Михаил Михайлыч, говоришь пошлости.
– Ну, вот это дело: выбраниться можешь, при сильной страсти хорошая мера. Когда я был несчастливо влюблен, мне однажды попала под руку кошка, я ей хвост надорвал, и что же? – легче стало…
– Перестань, Михаил Михайлыч, и так тошно.
– Ничего, пройдет…
– Наконец, это бессовестно с моей стороны ничего не делать, тогда как она измучилась и настрадалась…
– И все-таки тебе шевельнуться нельзя…
Молотов сложил руки и остановился перед художником…
– Вот у Кукольника в повестях, так там все какое-нибудь высокое лицо соединяет любящие сердца; но ныне таких штук не бывает… А то спасают иногда даму сердца во время пожара, нашествия иноплеменников или наводнения, – тогда она, как приз, принадлежит избавителю; и еще есть средства: крадут девиц, свертывают шею их соперникам или продают свою душу черту, – это очень практический господин; но, к сожалению, все эти меры не в правах гражданского чиновника… Ты что за птица? какой у тебя чин? Сиди-ко себе да кисни… Время само придет.
Молотов вышел из себя…
– О, проклятое положение! – сказал он, стиснув зубы.
Прошелся он по комнате…
– Нет, надо наконец решиться…
– Подождать, – подсказал Череванин…
Молотов взглянул на него сердито…
– Ты, кажется, находишь удовольствие бесить меня…
– Экой ты какой ядовитый!
Молотов окончательно вышел из себя… Он схватил шляпу и отправился к двери…
– Эй, куда ты утекаешь?
– Отстань ты от меня!
С этими словами Егор Иваныч скрылся…
– Свежим воздухом подышать захотел? Что ж, это хорошо… Помогает… А сделал бы моцион верст в пятьдесят, как рукой сняло бы… Постой же, я на тебя карикатуру напишу…
Череванин достал карандаш и бумагу. На первом плане, сверху, с распростертыми руками, красовался генерал-жених и протягивал для поцелуя губы. Подписано: «Сиволапый медведь по поднебесью летал, поросяточек щипал». Потом изобразил Дорогова, в поджаром виде, с подписью: «Говори, чего хочешь, пирога или хлеба?» и ответ Дорогова: «Мне все одно, давай хоть пирога». Под супругой Дорогова стоял текст: «Тптпрунды, баба! тптпрунды, дед! хватилися, хлеба нет; стала баба деда мять, деду где же хлеба взять?», Молотов с сонными глазами и разинутым ртом; Надя плачущая; под ними: «Терпения имате потребу». Дальше сам Череванин шел под руку с дамой; внизу написано: «Моя любовь отвечает: „Ах, Михаил Михайлыч, никак нельзя“…» Серию карикатур заключал Касимов-отец, со словами к изображенным лицам: «Милостивые государи, кто от любви чахнет, а мы от геморроя!» Карандаш его разыгрался, и он, увлекшись карикатурами, тешился по крайней мере часа три… Между тем Михаил Михайлыч и не подозревал, что Молотов на скандал решился. Он отправился к Подтяжину с намерением просить его отказаться от Надежды Игнатьевны, а если не согласится добровольно, то напугать его и принудить насильно. У него начали рождаться довольно оригинальные логические построения.
«Чего тут ждать? – думал он, торопясь к Подтяжину. – Надо действовать… Как?.. А как они действуют… Что за благодушие, что за щепетильная разборчивость в средствах?.. Против насилия нечего церемониться и бояться поднять палку… Все средства, употребляемые врагом, позволительны и против него… Это не иезуитство, а обыкновенное житейское дело, естественная защита… Что ж я предприму?.. А что бог на душу положит!.. Объясню, в чем дело, и сначала буду просить отказаться от Нади; если же он не согласится, я не задумаюсь схватить его за горло и насильно вырвать отказ. Чем это не принцип: не желай другому, чего себе не желаешь, и значит, если ты делаешь гадость, то и тебе, нисколько не стесняясь, могут нагадить? Тут не цель оправдывает средства, а только люди борются равным орудием; это вполне законное и необходимое дело, иначе всегда и ото всех будешь обижен! Тяжело наконец стало! Чего еще ждать? Того, что ли, когда у Нади, измучивши ее, вырвут согласие и обвенчают с нелюбимым человеком?»
С этими мыслями он входил к Подтяжину. Когда Молотова приняли и он отрекомендовался генералу, генерал спросил:
– По службе?
– Нет, по личному делу.
– А, так прошу садиться.
Молотов сел…
– Что скажете? – спросил Подтяжин.
Молотов приступил к делу прямо, без обиняков:
– Вы желаете жениться, ваше превосходительство?
– А вам что за дело?
– Ваша невеста Надежда Игнатьевна Дорогова?
– Что за допрос, я не понимаю?
– Ваша невеста любит другого…
– Что?
– Она не хочет быть вашей женою…
– Вы нелепости говорите – у меня есть письмо от ее отца.
– Но дочь не согласна, ее принудили…
– Принудили? Откуда же вы это узнали? Где доказательства?
Генерал нахмурил брови. По телу Молотова пробежала от досады нервная дрожь.
– Я знаю того человека, которого она любит…
– Кто ж это?
– Я сам, – ответил резко Молотов…
– Вы не кричите и не горячитесь, а говорите толком…
– Она моя невеста, – ответил Егор Иваныч.
– Кто ж после этого моя невеста?
– А я почем знаю?
– Но у меня есть письмо ее отца…
– Я вам и говорю, что отец принуждает ее идти за вас насильно. Разве вы желаете, чтобы ваша будущая жена любила кого-нибудь другого, а вас ненавидела?
– Нет, не желаю; но расскажите же наконец, что там такое случилось?
Молотов начал рассказ, причем, разумеется, не пожалел красок, когда излагал семейные дела Дороговых, особенно когда касался Нади, и заключил рассказ свой обличительным словом против безнравственности выдавать замуж дочерей насильно…
Подтяжин слушал Егора Иваныча внимательно, «и на челе его высоком не отразилось ничего».
– Зачем вы горячитесь, милостивый государь, – отвечал он спокойно, – мне все равно, на ком ни жениться; но, очевидно, я не расположен вступить в брак с женщиной, которая способна влюбляться…
Молотов повеселел.
– Я человек пожилой, степенный, и у меня их было две на примете, и если эта не хочет, бог с ней, – найдется другая…
– Так вы откажетесь? – вскрикнул с радостью Молотов.
– Знаете дочь Касимова? – спросил генерал, не отвечая на слова Егора Иваныча…
– Знаю.
– Какова она?
– Прекрасная девица.
– Сколько ей лет?
– Двадцать три года…
– Умеет держать себя в обществе?
– Да.
– Хорошая хозяйка?
– Почти весь дом на ее руках…
– К страсти неспособна?
– О нет.
– И ко всему этому недурна?
– Почти красавица…
– Чего же лучше! Вот я на ней и женюсь; мне решительно все равно. Значит, вы напрасно выходили из себя.
Молотов радовался такому обороту дела и с любопытством рассматривал лицо Подтяжина. Оно было важно, степенно, во всеоружии генеральского чина, и показывало, что этот форменный человек никогда не позволит себе вступить в законный брак с женщиной, которая не только полюбит другого, помимо его, но и с такой, которая полюбила бы его самого, генерала Подтяжина. Он никому не позволит влюбиться в себя, да и сама природа поддержит его в этом случае. Подтяжин, с своей стороны, обязуется отпускать жене ежедневно определенную цифру поцелуев, давать ей жалованье и, наконец, согласен иметь детей, а жена обязана представить в своей персоне те особые приметы, которые он выставил Молотову в допросных пунктах по поводу Касимовой. Молотов благословил судьбу, что генерал имеет такой абсолютно архивный темперамент, что у него такой огромный запас сухости в сердце, что зачаделый лик его боится страстных поцелуев. «Как это хорошо!» – думал Егор Иваныч и радовался.
– Но, – сказал Подтяжин, – пока не объяснится дело, я не могу дать вам положительного ответа…
– Так поезжайте, ваше превосходительство, теперь же и спросите Надежду Игнатьевну лично, – вы и уверитесь, что я говорю правду.
– Это так, но у меня такая пропасть занятий. Однако делать нечего, надо потерять часа полтора времени… Мне все одно, на ком жениться, но дело требует обследования… Поедемте…