Никого не волнуют душевные язвы.
Просто к плахе – верёвку.
Мне с открытьями больно. Без них мне больнее.
Я просыпала крик. Разлила сок гранатный
в подражанья, мимезис, в покражу идеи,
в переплавку, в потраву, шестую палату.
А комета моя – лишь фальшивое солнце,
посияло и хватит! Теперь нас с тобою
через сто микроскопов и тридцать червонцев
пропускать каждый раз будут перед толпою.
Проверять будут: нет ли в нас примесей чьих-то!
А Святые отцы будут тыкать перстами.
Мы с тобой – преступленье. И, крадучись, тихо
во сияющий эллипс. А что же вы сами
в Пастернаке увязли, что клюква в болоте,
в Бродском, словно в крови, перепачкали руки.
Прислоните пылающий образ в полёте
прямо к телу, ко мне – прожигающей муки!
«Ни сумахи, ни разума!» – скажут Святые
и уйдут, оставляя мне запах лаванды,
троекратно крестясь.
Я свои запятые,
как заклятья затем загонять буду в гланды.
Закрепляя сквозь горло столетья иные,
Валаамским певцам наслоившись на ноты.
Заверните меня во рубахи льняные
плотно!
***
Есть города особого значения.
Есть города особого звучания.
И как мне доказать вам, если больно?
Там крик всегда на уровне молчания.
Там песнь всегда – безмерно колокольна!
Там путь всегда по полю – на Голгофу!
Я истерзалась по сакральным строфам!
Я – Магдалиной льну к твоим стопам:
о, благородство, ты – у Богородска!
Тебя на растерзанье не отдам.
Вот выпадет из косы заколка…
Тебя к груди прижать бы, как ребёнка
качать и убаюкивать. Свирель
нести за пазухой. И целовать твой ветер.
Мой сказочный, ты мой последний Лель!
Не выпадай из сердца кукушонком.
Там больше нет таких тысячелетий!
Остались: Троя, Китеж, Карфаген,
ещё Калязин затонувший с колокольней,
и запах гари; одичанье, тлен,
затопленное кладбище и штольни!
Там больше, в сердце, нет таких вот птиц
с отливом чёрных, белых, разномастных.
Я так устала от пустых глазниц,
от пошлостей, бездарностей бесстрастных!
Сожжённых сёл и мёртвых деревень.
По мне пусть ритмы рваные, чем звуки,
что не отбрасывают золотую тень.
Мне графоманы – что Тантала муки!
Я без тебя, о, Богородск, Тантал.
Мне не вкусить амброзию, нектара.
Да,
я из тех, кто не предал, не сдал
ни пядь земли отцовой, ни гектара!
***
Руки тяну к осколкам родины я моей.
Родины, покрывающей алыми парусами
ломоть ржаной полушария,
синий простор морей,
родины, что глядела наших отцов глазами!
Руки тяну к осколкам! Карта из прошлых времён,
что на стене пришпилена, не утаит маршрута!
Мамочка! Это сон. Тридцатилетний сон
будто!
Да там у всех у нас – разностей было полно
несовершенств. Затем, помните, в девяностых,
как раскрутили вширь старое веретено,
как раскрошили страну в кучу осколков острых.
Нет, я – не коммунист. Нет, я – не демократ.
Но мне безумно жаль. Нас. Что случилось с нами.
То, что попали мы зернами в грубый накат,
то, что нам нужно взойти в этой печи хлебами.
Но слишком жёсткий огонь. Но слишком огненный жар
на подгоревших полях, либо не масляно тесто.
Руки тяну, тяну, ой, как мне родину жаль!
Ту, что внутри меня. Ту, что вокруг повсеместно.
Дайте мне шёлковый плат – плечи плотнее прикрыть!
Руки, которыми я жадно тянусь, задыхаясь.
Если объятья мои станут летучее крыл,
чтоб обошла судьба внуков моих лихая.
Вдумайтесь в имена, в подвиги, в наше всё.
Парк есть победы у нас. Космос Гагарина. Пресня.
Символ не раздробить ни в два притопа, в прищёлк.
Сколь не суди – не судить.
И не забыть, хоть тресни.
Там мы крылатее. Там чище, молебней, сильней.
Я не хочу, чтобы бывшей, я не хочу, чтоб погибшей.
Через препятствия к ней. Через столетия к ней.
Я – твой осколочек суши, хлебная крошка морей,
я – твой клочок распоследний этой целебной афиши!
***
Воды холодной терпкая струя
из горлышка стекает вглубь кувшина.
Троянская Елена – это я!
Отец хотел мне дать такое имя.
Но маме нравилось Фотинья. Фотина.
Алёна – сёстрам!
Греки – те же русы!
По книгам моим бродит старина.
По жилам – солнце. В кости, в каждый мускул
Эллада бьётся. Досмотреть бы сны
о веке Золотом! В накидках, складках.
Ужели я – исчадие войны?
Ужели красота – не так уж сладко?
Как жёлтых вод холодная струя?
Меня распять. Меня убить такую…
А красота – есть грех. Все вы – судья!
Так значит я, и вправду, существую?
Я – есмь приговорённая. Во мне
всё живо. Всё – жара и лето.
Во мне – всё больно! Город на холме…