Прочь, прочь! Достали вы меня, поэты!
Мне плакать хочется! И выть, зажав кулак
между коленями. Беременна я Троей!
Её конём слоновьим! Экий враг –
комок из дерева и тоже мне – в герои!
На мифе – миф. Наполнены сердца,
как Леонардо полон Моно Лизой,
так Троей – я! Что девять грамм свинца,
она во мне растёт в плену коллизий!
О, тело моё белое, не рвись
на сто осколков виноградно-винных!
…Экскурсия. Мне гид – как звать? – Парис,
помешанный на деньгах и машинах,
расскажет суть. Ужель и он – судья?
Смазливенький…целует руку звонко.
Ах, дурачок, Елена – это я,
вынашиваю Трою, как ребёнка.
Чанаккале. Уютный дворик. Бар.
Богатых любят здесь, как сыр творожный.
А я сижу и думаю: «Нам в дар
Эллады сны! Россия в дар нам тоже!»
Парис целует щёк мне алый жар…
И сигаретно пахнет его кожа.
– Зачем приехала? – он спросит.
– Как зачем?
Ищу свою могилу. Я – Елена.
Пирожное. Маслины. Сладкий крем.
А с Троей что?
А Троя – внутривенна!
Парис влюблён. Влюблён, как Менелай.
А судьи кто? А судьям – взятки гладки!
Златая пыль струится. Птичий грай.
И огненные в небесах заплатки!
ПЕВИЦЕ. Притча.
Не могу потакать. Надоело. Как можно этими пальцами,
как можно тебе этими же устами, руками, телом
высокое петь и низкое швами скреплять, как канальцами
и думать, что ржа не разъела.
Как можно из этих же струн выдыхать сладость муки?
Как можно из этих же струн выполаскивать пошлость тебе?
К двум стульям примкнувшая.
Плачи и стоны бузуки,
они не простят. Они будут истошно скорбеть!
И арфы. И лютни. Возьми лучше узенький стержень,
туда поместить попытайся небесную плоть!
Они не простят. Если я, видит свет, смилосержусь.
Высокому – высь!
Сорняки – вырывать и полоть!
Нет, я не Господь. И не Бог. Лишь на сцене – богиня.
Когда от зерна отделяются плевелы, комья земли.
Плевелье житейское хуже! Молю я во имя
умершей Марины Цветаевой руки твои
и звуки твои! И уста, откровеньям подвластна,
сужденьям подвластна! Есть истины, что им онлайн?
Ты струны порви! Пальцы в кровь исколи, зренья застя.
Ты голос сорви! Словно сердце, ты вырви гортань!
Не пой то, что низко, безграмотно вместе с высоким.
Вот этим же телом. Иначе и тело – в куски!
Оно – пустота. А искусство, родная, не гонки.
Искусство – пожар! А стихи – это пули в виски!
И снова ты спросишь меня:
– Кто такая ты? Кто ты?
Учитель, правитель, прислужник, советчик? Ты кто?
Отвечу:
– Я зритель. В последнем ряду вжалась плотно.
Я книги люблю, хлеб, и зрелища, и шапито!
Пальто
там на вешалке: пуговки, замша и брошки.
Пишу потому, что люблю! Выдыхаю любовь
петлёю Цветаевой, к горлу примкнувшей рогожкой,
и чувствую как, задыхаясь, пульсирует кровь!
Так смерть вызревает. Устами в багряной помаде
ласкаюсь я к звукам в высоком, ином далеке!
Как будто бы пью исцеления вещего ради
бессмертную воду звезды потонувшей в реке.
***
Вот в этой пыли, в хлебных крошках морей,
в густой, ятаганской, языческой скорби,
ну что, Адана? Сколько было церквей
Апостольских здесь сожжено и соборов?
Вот здесь мне с лица твоего слёзы пить.
Я слух свой прикрыла ладонями. Всё же
я слышу, как плачется пёс на цепи,
зарезанный турком, от боли, от дрожи.
Седой я армянкой, чьё горло в крови,
мальчишкой с разорванным телом в Алеппо
и я – стариком!
Мне молить, мне вопить:
– За что вы? За что вы? Так зло. Так нелепо!
С чего началась эта гибель, резня?
Конечно, со слухов и сплетни им – пища.
Как будто армяне виновны. Огня
пролили на масло иль масла в кострище.
Динь-дон.
Слышишь звон?
Погибшим поклон.
И вот в моё сердце, в его корневище
вошла в одночасье беда, как бетон.
Динь-дон.
Итак, Адана современная! Центр
усыпан базарной своей толкотнёю.
За несколько лир покупаю абсент,
котлету коровью.
И вновь лишь глаза, сидя в баре, прикрою:
бегу я от турка армянкой седою,
худым стариком и мальчишкой в Алеппо.
С ума я схожу? Или брежу, болея.
Но будто я к небу звездою воздета…
А гомон вокруг. И с цветами – аллея.
И лето!
И время – пора золотая…
Послушайте, люди! Но люди не слышат.
Я рыбой на суше уста разверзаю.
Я – сбор виноградный, что в чане, кишмиша.
Я – каплей багряной, я – ком земли рыжий,
я – этот клочок поднебесья, что выжжен.
Ах, да у времён перерезано горло.
Ах, да на краю мы стоим водопада,
пока мир кружится по-птичьи, по-орльи