плавятся ладони, флаг держащие!
На моей площади – ни пяди не сдам.
Поднимаются даже падшие.
На моей площади – пыль столетий,
даже камни кричат, вопят, дождь – шершав.
У меня, во мне столько отметин,
столько рубцов в горле – не закроет шарф!
Я сама уже – камень моей площади, я сама её пыль,
я сама её часть, масть, её страница!
Моя площадь – площадь Горького, что изверг «Изергиль».
Моя площадь мне снится!
На моей площади я столько раз падала, сдирала колени в кровь,
попадала под колёса машин, под колесницы, под артобстрелы,
на моей площади плакала Ярославна над обрывом без слов.
На моей площади я сама чуть уцелела.
На твоей тоже не лучше – весь Калашный ряд,
баяны, валторны и хор из Уреня.
На твоей площади тебя из рая изгоняют в ад.
И поэтому я – к иконам, и поэтому я – на колени!
«Смилуйтесь все!» – а там герб, что с оленем.
Герб городов Ростова, Гродно, эмблема Альзона.
На моей площади, которая вросла мне в грудь,
во все её плачи, смыслы, во все её стоны
так, что не вдохнуть!
С моей площади провожают солдат,
с моей площади, как с Ромодановского вокзала:
все его помнят. Но его нет. Адресат
вынут из списков, реестров, овалов.
На моей площади иконы кровоточат.
Лупит солнце. Цветут магнолии и абрикосы.
На твоей площади тоже цветочный чад.
Хочешь, в ноги паду? Хочешь, оземь?
Хочешь, про бусы поговорим, хочешь про платьишко изо льна?
На моей площади, на твоей площади не вырваться из круга.
Но один у нас город и площадь у нас одна:
мы стоим в полшага друг от друга!
***
Корневище русское проходит сквозь меня,
сквозь мою землю, её белокрылые оси!
Сквозь сердце, сквозь волосы изо льна,
прорастает в мой позвоночник, в мои крепкие кости!
Прорастает, пропитывается, мою влагу пьёт.
Пробивает пространство. Прорезает высь и выше!
Я в его тени. Мы все, мой народ,
сквозь нас растёт русское корневище.
И когда мы все выходим на Соборную площадь,
заслышав музыкальный его, высокий звон,
русское корневище прорастает сквозь толщи
всех прошедших и будущих всех времён.
И какими бы ядами не поливали нас,
дождями кислотными, фосфорными, губительно атмосферными,
но несбитый ритм корневища – наш запас,
не простреленный пакостью, гнусностью, сквернами!
Спросите, каково оно на вкус, каково оно на цвет, спросите?
И, если не секрет, каково оно на запах?
О, как сердце щемит мне космической россыпью,
я в его утопаю масштабах!
Им наполненная до краёв.
Это то, что спасает. Это то, что пронзительно губит!
Со времён мирозданья, из плача всех вдов,
из купелей сыновних сугубо.
Из материй берёзовых, шёлка дубов.
Это кров. И библейский Иов. И покров.
Это дедов сундук. Это рёв у гробов.
В каждом грамме его сто пудов, сто трудов.
Люди!
Корневище русское – это Авель, не убитый Каином!
Корневище русское целует каждое утро Бог.
Трогает. Обволакивает. Громит идолище татарино.
Впивается в гортань. Просачивается в слог.
Я не могу отступить, ибо сколько наших сгибло в концлагерях.
Сколько наших сгибло в армянских сёлах от ятаганов.
Сколько наших – однокоренных погибает сейчас на полях,
сколько сожжено в Одессе кучкой купленных хулиганов.
Повторяю: однокоренных, однокорневищевых!
Вставших гуртом, что небесным щитом,
кричащих, шепчущих, вопящих русскими ртищами
о будущем. О вечном. О золотом.
***
А у этого ножика сталь остра,
раскромсает бока самого осетра.
О, осётр ты мой, князь мой, владыка, мой царь!
Плавником поведи ли, хвостом махом вдарь!
Вот кузнечиков в травах стрекочет хорал,
на стекляшку простую ты, царь мой, попал!
На червя, на опарыша, синюю сельдь,
неужели твой голод сильнее, чем смерть?
Но не помнить я вечность теперь не могу:
твою будущность вижу на красном лугу!
Ты – с распоротым брюхом,
ты – в горле с ножом,
извиваешься глухо на суше ужом.
Этот нож, что из Павлова – нож острорез,
в осетровую шкуру клинком больно влез!
Раскрошил он чешуйки и выдрал кишки:
плавники заостряли свои кулачки,
хвост пытался ногами немедленно стать.
Убежать бы! Укрыться бы в синюю гладь!
Нож из Павлова, города, что на Оке,
этот город в моей распластался строке!
Он – лимонный, коврижный, в гусиных боях,
в декабрях, январях, февралях. Янтарях!
Он в своих перочинных взвивает ладьях,
во друзьях он моих. И он в Божьих гвоздях
каплей крови моей, осетровой, людской.
Ну, а мне-то на кой? Ну, а мне-то по кой?
Если морем, своею одною шестой