я – царь-рыбе, как будто являюсь сестрой!
Заглотнула стекляшку-наживку, лечу!
И клинком солнце мне бороздит по плечу!
Стихотворцев непризнанных клятвы кричу.
Меня город врачует – не надо к врачу.
К палачу мне не надо. Не надо к рвачу.
Мне к тому осетру. Мне ко князю, царю,
его белое тело сродни янтарю.
Золотая дерюга, свинцовая мша,
не левша – я отнюдь, а извечно – правша!
Но нечаянно, если авто колесом
я заеду на клумбу, то пусть невесом
этот сказ будет в рыбьем пространстве святом.
…Лучше благословите, хотя б шепотком!
***
С чем я, глупышка, сражаюсь? И с кем?
Коль вокруг меня ветряные мельницы.
Сами подобрались, кто скафандр, а кто шлем,
а кто лопасти тянет, кто просто так вертится.
Одной мельнице шестьдесят два. Другой семьдесят один.
Одна неуклюжая, толстая без гроша в кармане.
А друг её богат. Голос скрипучий, как после ангин.
Простирают они свои гибкие грани.
Я пыталась сначала с ними дружить.
Выходила в поле. Целовала колосья.
Седые – пшеницы, колючие – ржи,
ходила на праздники и на покосы.
Просто. О, как всё просто!
Крутились колёсики, перетирались зёрна.
Ветряные крылья заходились в неврозе.
Их дело – мука, ястребиные оси!
Их раскосые тени доставали до дёрна!
И пытались сомкнуть все мои корневища,
что врастали не в землю, а радужно в космос!
Ну, а мне-то чего? Это небо прогрызшей
до седьмого пласта, до тугого тороса!
Моё дело иное – идти и сражаться!
Ветряки обступали меня. Слали фотки
в фээсбуке! А друг мой, который Гораций,
был – робкий!
Наплевать! Начихать! Напишу на металле
то, что пёрышки крыльев в пуху на асфальте…
А у Пушкина нет орденов и медалей.
Вот и мне не давайте!
***
Кто-то должен! Глядите: мой город проснулся.
Я люблю это время тугое, что масло,
я люблю его цвет нежный, пламенный, русый,
я люблю его музыку, танго и вальсы.
Вот поэтому я и решилась на схватку
с этим временем, в небо вгрызаясь до дрожи!
И, конечно, к барьеру. Конечно, перчатку.
О, мне, право, не просто, мне, право, не сладко.
Я себя отдаю до нутра, без остатка.
Кто-то должен быть всё-таки Данко! Жить смело!
Кто-то должен быть всё-таки вечно в опале!
Не согретых дождей быть в ожогах, во шквале.
Заступиться за слабого. Быть твёрже стали.
Певчей птицей застыть в золотом минерале.
Мне за всех на распятье.
В костёр! Во скрижали!
Пусть поэты возжаждут новейших трагедий
Еврипида. Возжаждут пусть пыль Карфагена,
пламень гибнущих в жгучих пожарах наследий,
и безумную скрипку Нерона по венам!
Плач непризнанных, волей судьбы, стихотворцев,
возжигающихся, как раскольники в небо.
Кто-то всё-таки должен быть и духоборцем,
и светящимся телом, и этим озёрцем,
и дрожащим в ладони листом курослепа!
И стяжателем! И просветителем! Песней
той, которую петь будут сорок столетий!
Становлюсь всё небесней, воскресней, словесней,
я, как тот, всем ненужный
предчувственник, вестник,
начитавшийся Горького. Пьес. И трагедий…
***
Пересотвори, Господи, этот мир снова!
В жарких пальцах белую глину сжимая, катая.
И опять воскричи, что вначале всего было Слово!
О, какая в нём мощь – золотая она, вековая.
Я живая лишь ей. Я одною лишь ей умираю.
Воскресаю. Болею. И вновь оживаю я ей.
В ней кометы.
В ней звёзды.
В ней крики над бездною, гравий.
И грохочут в ней камни для сбора отчизны моей.
Для создания нового неба, созвездия, века
разминай эту глину, все комья в песок разотри!
Для создания нового первого вновь человека –
совершенного!
Чистого! Светлого!
Сердце – внутри!
Он твой будет гран-при! И твои январи. Лёд и пламя!
Ничего, что на пальцах уже волдыри, синяки.
Но он в небо взметнёт алый парус. И лик Твой! И знамя!
И все раны залечит. И язвы, где шрамы на шраме.
В букваре он напишет про маму! Про блики на раме.
И не будет бедлама. Рекламы. И срама на сраме.
И не надо к добру пришивать никогда кулаки.
Заживём по-людски!
Моряки, рыбаки, что на Волге.
И пусть – Горький Максим. И пусть будет Прилепин Захар!
И пускай человек – это мудро! Вселенски! И гордо!
И на Данко пусть мода. И на Карамазова мода
на того, кто Алёша, ему-то, действительно, орден.
Или всё же я брежу?
Горячка? Ангина ли? Жар?
В «Зимней вишне» пожар. Убивают. И гибнут. И чахнут.
Всюду взятки берут. Любодействуют. Грабят народ.
Замурованный вопль мой – в пласты, в поднебесье и в шахту.
И никто не услышит. Никто не поймёт. Даже тот,
Кто понять меня должен? А кости мои – тоже глина,