И кто же осмелился, кто же сподобил
такой быть распахнутой, выпитой, битой?
Теперь помыкают моей Атлантидой.
И гвозди ей – в пальцы.
И в ноги ей – биты.
И в сердце ей пули из меди отлиты.
И ей арестантские робы.
Кредиты.
А детям, что мы нарожали, сыночкам –
война в Карабахе.
Афгане. Донбассе.
Ещё наркотрафики и наркоточки.
А нам, матерям, смертный саван, сорочки.
И в снег оседать, пыль российскую красить
своей атлатнидовой кровью. И точка!
Моя ты родная! Остался лишь мякиш.
Остался последний космический сгусток.
Каким ты куском, расскажи мне, заплатишь:
неужто вон тем, что зовётся искусством!
Ужели его на съедение волку?
Ужели его в прах и грязь гвоздяную?
И камень на шею. И в матушку-Волгу,
как деву живую?
АТЛАНТИДОВЫЙ ЖАР
1.
О, красная-красная кровь Атлантиды
по венам моим – и судьба, и причастность.
И, связанной мне, не исчезнуть из вида,
и, сцепленной мне, не уйти, не погаснуть.
Ужель из себя, из своей оболочки,
из этого тела, из белых поджилок,
лучей инфракрасных, времён тех, что в клочья
во мне растекались так яростно-прочно,
как будто от центростремительной силы;
о, красная-красная кровь Атлантиды.
тебя не покинуть – себя не покинуть!
О, как за предательство больно и стыдно,
о, за отречение как мне обидно…
Зачем не прогрызла я чуждое небо
до правды, до истины я, до победы?
Зачем из груди, из тугого корсета
её, полумёртвую, выдрала в Лету,
мою Атлантиду? А в венах, а в генах,
в моём полушарии женского мозга
и в пазухах, сгибах моих сокровенных,
и даже в сомненьях, отгадках блаженных,
и даже у горла, где вспухла жёлёзка,
во всём и повсюду в меня хлещет память!
О, жгучая память моей Атлантиды!
Не вынутся, не истребятся, не канут
родные планиды!
На грани, за гранью хоть будь суицида.
Но есть нечто большее, чем не убита.
Ни хлебом, ни зрелищем,
что внутри вжато
в бессмертья мои. За бессмертья расплаты.
Вот в эти объёмы, что сердце по венам
качает по малому кругу, большому.
Моей Атлантиде не быть убиенной,
коль кровь её в жилах течёт незабвенно
не только в моих, но и в ваших: ведома
к той самой одной шестой часточки суши
по нитям её по кольцу золотому
к истокам, началам её затонувшим!
2.
Я в тебя впивалась глазами,
словно хотела втянуть тебя вглубь себя через зрачки.
Я для тебя омывала слезами
этот отрезок строки.
Я для тебя, в кровь сбивая ладони,
глину долбила, сметала пески.
Ибо вон там, под землёй плачет, стонет
слой Атлантидовый смятый в куски,
весь – в черепки.
А в нём кирпич битый, стёкла, горшки.
Я для тебя…для кого же ещё мне
в поисках биться? Вмурованный плач
мне атлантидовый, словно в оффшоры
перевозить, как реликвию,
чтобы
светом мне в сердце вонзался скрипач!
О, эти тонкие ниточки песни,
о, изначалье, утопия, нерв,
горло пробивший. Ах, милый, воскресни!
Милый, воздайся! Из порванных неб,
из-под завалов земных, марианских
впадин, из зарева мёртвых людей,
птиц и зверей да из углищ славянских,
видишь: я в платье, облитом шампанским,
милый, владей!
Нынче не счесть мне вокзалов и рынков.
Камни священные в днищах ищу,
пеплы святые. Дожди и снежинки
те, что растаяв, стекут по плащу.
И отголоски моей, непогасшей,
всклень перебитой утопшей страны.
И это было когда-то всё наше.
Наше! Так наше! Исконно! Что сны.
Были вольны мы, безудержны, плотны
в космосе и в атмосферах земных,
токопроводны и чистопородны,
были крылаты, икарово-взлётны,
нет нас! Псковских, скоростных. Никаких!
Наши сердца все в раненьях сквозных.
Мы в замурованных плачах над бездной.
Не в холостых, не в женатых, не в местных
мы не в одетых, обутых, в нагих.
Мы – в никаких!
А у нас под ногами
вечно искрит прометеево пламя.
Я вся в ожогах его невозможных.
Хор Валаамский и батюшка Юлий:
«Свято и присно, безумно, подкожно
кровь атлантидову разве что пулей
выцедить можно!»
Не приходи. Отступись, мой любимый,
если в меня ты войдёшь – обожжёшься!
Насмерть в утробе моей испечёшься.
Мимо иди! Мимо плачей голимых
тех, что в скале, ибо в месиво – солнце!
В месиво – сердце. Уж лучше повесься!
Ибо во мне не слова, не обиды,
а нынче кровь хлещет всей Атлантиды!
Я из её состою плазмоциды
да из разрядов я высоковольтных.
Даже, где мягко, там всё-таки колко,
даже, где слышно, там вовсе нет слуха,
Я – не спасение. Я – крепость духа.