дождём пробито небо. Ранние
здесь звуки блёкнут в тишину.
Здесь речи гаснут прямо в горле.
И если я сейчас вздохну.
Или дождинку я слизну,
или слезу одна в одну
по цвету, запаху и соли
из этой занебесной боли.
Итак, за что мне испытанья?
За то, что я грешна, слаба,
за то, что фобии и мании,
во мне любимого касания
растут, как будто бы хлеба.
За то, что где-то в выси, там
богоподобного от века
создать пытались человека,
чтоб он был чист, чтоб он был прям,
нет, невозможно! Я – пыль, хлам,
умеющая плакать в рифму,
читать у Блока: «Да, мы – скифы!»,
крошить в куски шершавый грифель.
Стирать. Рожать. Рубахи шить.
И губы в кровь кусать: «За что же
мне это испытанье Божье?»
Как отрастить на сердце щит
непробиваемый? Ни пулей,
ни словом злым, ни долей-дулей,
свинцовым камешком пращи!
Выслёзываю! Как не плакать?
Выплачиваю! Сотни плат
вдвойне, втройне из прежних пагуб,
ошибок, пустозвона, звяка,
шестых палат. Седьмых палат…
Меня мои стихи казнят!
Распнут! (Венец терновый, гвозди!)
А я хотела – лавры, розы,
а мне Сальеревый лишь яд
на завтрак, на обед, на ужин.
За что же это? Ну же, ну же
скажи! В упор, в глаза, во взгляд…
А ночью – сон. Из сонных крошев.
Я слышу, как вбивают гвоздь
опять же в Божию ладошку.
Всё также грубо. Больно. Вкось.
***
Коль не спится, то я посчитаю сегодня слонов.
Просто руку мне дай. Я ладонь буду гладить твою.
Там в театре у нас драматическом вновь «Годунов»,
я афишу приметила белую, словно ладью.
Ничего не поможет ни этой земле и не той,
все иные слова мне, что выстрел суровый в упор,
все иные слова кружевные все до запятой,
и резные, и хрупкие, с радужною простотой
не помогут! Нужны мне слова, что снега прямо с гор.
Слово-камень.
И слово-металл.
Слово-ствол.
Ты пригладь мою прядь. Обжигаюсь о собственный стих.
Меня рифмы спалят: только пеплы гуляют внутри!
Это слово-граната, слова мои, как бунтари.
Остальные – Дантесы, Дантески – они кустари!
Их слова – что данайцы, несущие сладко дары.
Сквозь меня льётся космос. И марсы. Тугие миры!
Одного я хочу: лишь ладонь твою поцеловать,
дорогой! Что слова? Что иные мне нынче слова?
Ушибаюсь о них. Запинаюсь. О них – я мертва!
Я о них – невозможна! О них я банальна, как все,
молода, весела даже в чёрной моей полосе
я – бела…
И ты мог бы принять меня с ними, такою, как есть:
с неудачным замужеством, выжатой словно лимон,
с маникюром не сделанным, а на колготах – вот здесь
снова стрелка. Ещё от мытарств вечный стресс,
и с гастритом, с депрессией до перебитых небес,
и распухшей от слёз (прячу щёки я под капюшон)!
И обид – триллион.
И у платья помятый шифон.
Я же в прошлом году от тебя уходила зимой.
И бросала вослед слово-камень. И слово-металл.
Слово-ствол. Слово-нож. Но ты снова, ты снова со мной.
Без меня ты устал.
И опять принимаешь с железною болью в груди,
и со всеми зацепками, всеми оценками правд.
Свою руку кладёшь мне в ладонь. Обнимаешь: «Входи!»
Говоришь. Иль молчишь, говоря: «Был не прав…»
ИСПОВЕДАЛЬНОЕ. СИЗОВУ
«Три покосева» твой рассказ.
Вот Ветлуга и Красная горка.
Ты был самым правдивым из нас.
О, как звонко копытцем Пегас
твой искрил разноцветием зорко.
И вода распускалась в ведёрко
дождевыми цветами на Спас.
Как мы были беспечны тогда!
Безнаказанно молоды были!
А в сердцах у нас – города,
Карфагены из зноя и пыли
выполаскивались в небеса.
Ты, наверно, любил нас – солнцем!
Нас – непризнанных стихотворцев.
Ты любил нас рощей, колодцем,
где ведёрко. Где плёс. Где коса.
Всё для нас было смыслом: твой сад,
твоя комната с лёгкой шторой.
…Вот и время для разговора
мне с тобою пришло в сентябрях,
мне с тобою – глаза в глаза,
мне с тобою – упор в упор.
Мне с тобою, но без тебя.
Все слова – все в горсти. Все – спор!
Вот и время пришло, как затвор
автомата. В висок. Наповал.
Я-то помню, что ты мне сказал,
за столом: чай, баранки, кагор,
что поэзия, как минерал,
что поэзия – это сорт
умирающих роз. Зазор
между космосом, интервал.
Что стихи тебя, Света, распнут.
Ты был прав: в колокольный шквал
я распята и здесь, и тут…
А ещё изопьют. Сожгут. И полсердца они сожрут.
Разотрут. Призовут. Умыкнут.
И – под суд. Ладно бы под суд
этот Божий, а не людской.
Ах, мой друг. Ах, Сизов, свет ты мой!
Я – в Варнавине. День-деньской.
Ещё ночь.
Ещё век. Ещё жизнь.
Я себе говорю – держись!