раздираю напасти на части, на крохи, на пыль, на пыльцу.
И всем чёрным дорогам не быть! И не ставить препятствий
вашим светлым дорогам по ровной стезе, по плацу!
Поддержите Христа! До Голгофы, по травам, по мхам, по каменьям
донести на плечах изумрудный, неистовый и невозможнейший крест!
Проливаюсь я в вас в золотой ваш запас, по нетленьям,
по просторам, пространствам, в ваш мир, в ваш тугой Эверест!
В ваш реестр, распечатки, закладки, Зюйд-весты, Норд-осты,
в переезд, в переплав, в манифест и отъезд, и приезд!
Я без вас не могу! Я без вас, словно ствол без берёсты!
Я без вас, как без кожи! Тоска моё сердце доест!
Вот чему я учила: князь Невский да песнь Святогора,
про былинный я дух говорила, про старцев из монастырей!
И пускай будет так. В этом мире я только опора,
что из светлых светлей, из надёжных и добрых – добрей!
***
У меня отобрали родину.
Но не ту малую, а огромную, большую. А малую оставили. Кроху. Речку, смородину.
Сначала появились Мавродии.
…Я впадаю, впадаю во всё до последнего вздоха. До последнего выдоха.
У меня на сердце ожоги и вывихи.
Переломы. Дороги
мыслей раздавлены, вдавлены. А вокруг появляются то секты, то танцы, то йоги
притягивают, заманивают. Гвозди – в раны мне.
Персты в небо. Им что: они проплачены
кем-то свыше. Они стаями, пачками,
сладкими речами, увещеваниями.
А мы – русские доверчивые, уши развесили.
Слушаем. Верим. Продаём квартиры. Несём деньги.
Овце-бараньи у нас замашки. Порваны обереги.
Ой, пожимает плечами правительство. Трали-вали.
А мы и не знали.
Истово
и по-старушьи божится. Сами, мол, виноваты
поверили Кашпировскому. Голова из ваты.
Из опилок. Из душистого, соснового,
хвойного. И всё по-новому.
А где же родина? Где же флаги красные?
Все мы целиком, с землёй, континентом,
детишками проданы! С сердцами атласными.
Шёлковыми. Ситцевыми. Штапельными.
Родина! Я по тебе скучаю, умираю!
Твои сосульки, как свечи на паперти
огоньками вниз мне светят. Тянутся клювиками, слюнки капают.
Разрывается грудь…ну, как же мы так, прошляпили?
Я помню своё стихотворение детское.
Где я предвещала: «И разделят на части!»
Так и случилось: дым над Одессою.
Вороньё. Смерть. А Запад нам: Здрастье!
Сами хотели. Окно в Европу
ещё тогда при Петре Первом.
Так зачем теперь крик. Шёпот. Ропот.
Не треплите нервы.
Вот опять новое: цена на бензин зашкаливает. Пенсионная катит реформа.
А я сижу у порога: родина моя! Дорогая. Небывалая! На уровне шторма.
Кровное моё. Родное. Русское-русское поле.
вот скоро доберётся и сюда воронье!
Раной больше, раной меньше, посолит солью.
И сверху добавит перца.
А когда разорвёт сердце (инфаркт, инсульт, рак, спид, гепатит),
у меня родины – дефицит!
Чем, чем я тогда утешусь? Как я лицо оботру рукавом в слезах?
Как рухну грешно?
На колени? Сумасшедшая. Дурочка. На стихах помешана.
Иди-ка ты в прогулку пешую,
возьми дудочку. Выскреби из себя звуки.
А я тяну к Богу руки!
Заново создай землю, небо, твердь,
умоляю тебя, Родненький,
маму, отца, СССР –
мою бывшую родину!
***
Захару Прилепину
Я Захара люблю, как друзей все мы любим,
его крепкую шею, как ствол крепколистый
одинокого, жарко-песчаного дуба,
обвивала бы (другу всё можно! Всё – близко!).
Сочиняла бы письма. Побуквенно в каждом
излучались звучанья бы высшего смысла,
умирала бы в них я светло и отважно,
в восклицательных знаках, как друг, бескорыстно!
Подставляла плечо бы. (О, женские плечи,
эти хрупкие косточки, связки, ключицы!)
Есть фундамент, который не перекалечишь.
Есть основа, которая в темень искрится.
Да святится пусть имя твоё! Ты мне пишешь:
«Свет. Приветы тебе!» Мама, две твоих дочки
и Мария-жена, сыновья! О, мальчишки!
О, вихрастые чёлки! Планшеты и книжки!
О, парные затылки. Вспотевшие спинки.
Целовать их – младенчиков – в попки, подмышки.
Вот об этом в письме, где слова, как кувшинки,
как рябины, как ёлки, снежинки, щетинки
излагала бы. Пальцы бы ладаном пахли,
золотою лавандой, черёмухой, мёдом.
Довелось же нам, русским, заштопывать крахи.
Довелось же нам, русским, чтоб пули, как маки
дозревали в подкошенных нас небосводом.
А мы – русские – словно бы громоотводы
всей земли от несчастий! От горя, разрухи.
А во мне плачут все Ярославны! В старухе,
в молодухе, певунье! И мне все открыты
эти женские плачи, что собраны в сердце.
А мы, русские, словно бы все страстотерпцы.
Пережили мы время – трагедий, коммерций,