но мучительнее это всё мне не трогать,
я пытаюсь сдержать эту близость дистанций,
я всей зоркостью слепнуть пытаюсь, но пальцы
помнят дверцы и ящички этих субстанций!
Скрипы, шорохи, звоны и трели буфета.
…Оттого наизусть помню я стихи Фета
***
Нынче день такой, я очищаюсь, как перед причастьем,
столько света во мне – не накрыть его даже рукой
и лучи! И пыльца, словно липнет к ладоням, запястьям.
Это – сладость вокруг! Как в кофейне, что на Слободской.
Как могла я? Как смела тому, кто вонзал в меня камни,
воспрепятствовать? Как я могла не любить тех людей,
тех, враждующих против меня? Я готова к стопам их
припадать, отирать, омывать эту грязь со ступней!
Я была обезжизненной словно! Как будто жемчужин
в моих жгучих предсердьях не стало, за створками их!
Я жалела себя – измождённую, клятую. Мужем
словно брошенную да с дитём на руках – испитых,
словно в старой кофтёнке, на кресле сидела пустынном…
У людей есть особоё право не внять, не принять, невзлюбить!
Да хоть выю ты им на плечо, а плечо – гильотина.
Да хоть тело ты им, а у них плахи, дыбы, гробы!
Если любят тебя, так легко их любить – они люди,
если слов у них много – елейных, кисейных, льняных,
ты люби, кто тебя проклянёт, кто убьёт, кто погубит,
кто ограды поставит, кто плюнет вослед.
Так важны,
так бесценны слова их обидные, словно бы стёкла,
как булыжники прямо в затылок! Вот нынче и я
оцепила от сердца, как будто от платья, что взмокло,
эту кучу песка отряхнула и кучу репья!
Обесточенной больше не быть, ток за двести, за триста
невозможных ампер, в свете радуг и в свете всех лун!
И аккорды во мне Франца Шуберта, Ференца Листа
и костры, что Джордано спалили из порванных струн.
И комета Галлея пылает во мне, оттого жухнут листья,
я – сжигатель истлевших эпох, и Калиновый мост
догорает во мне, чужестранствия, образы, мысы.
Даже в Божьей ладони распался проржавленный гвоздь.
***
Нам, пережившим лихость девяностых,
теперь уже не страшно ничего!
Всех пирамид финансовых коросты,
всех бед, всех Лонго, магов, Кашпировских
несметное число,
в тех пирамидах не сыскать хранилищ,
нет мумий там Египетских святилищ.
А золото-то где? Тогда купились
мы все! Народ – полуголодный, бедный, злой,
вдруг нате дерзкий вам журнал «Плейбой»,
а мы одеты все в едином стиле:
фуфайка, стёжка, варежки, платок,
а нам – стрип-бары, девок и джаз-рок,
игру в рулетку и удар в висок,
и статуи братков, что на погостах.
Нам, пережившим лихость девяностых,
ужели это не урок? Не впрок?
Чем жил народ тогда в плену бескормиц?
Упорный мой народ он жил, не горбясь,
кто в лес, кто по дрова, кто по грибы,
кто челноком до Турции в Россию.
А я никак всё не могу забыть
глаза старух там, в церкви. Их простые,
их тоненькие в плаче голоса,
ползком – да ко кресту, плашмя – к иконам,
всем телом припадая, всем поклоном,
я плакала, взирая! «Так нельзя
мне биться в сердце!» – Бог кричал, наверно!
И Богу больно было, тяжко, скверно.
Там, в девяностые смололись небеса
в кровавый фарш! Смешались звёзды, луны,
смысл смыслов, все созвездья, руны, гунны,
все фараоны, бой часов и Кремль,
флажок, горнист, Мавроди, «МММ».
Но всё равно мы на земле сажали
морковь, картошку, самогон варили
и дачи строили на досках, на скрижалях,
по сухостою, по грязи, по пыли
мы задыхались! Гневались! Но жили!
И не такое мы переживём,
налог, подлог, всех Каинов на троне,
реформу пенсионную в законе.
Люблю тебя, боготворю, народ,
всегда. Везде. Повсюду. И во всём!
Кто не сбежал во Францию, в Майями.
Не предал клятв своих. Своих щедрот
при невысоком уровне, при МРОТ
и Крым не сдал чужой Тмутаракани!
Сажай морковь-картоху каждый год!
Цеди свой самогон. Вари варенье.
Назло Европам. Бог ни над, ни под,
Он – в нас! Мы, как атланты держим свод!
И космос бережём мы от паденья!
***
У меня в груди плещется болью небес,
у меня, у прошедшей почти полстолетья,
повидавшей исход, коммуналки, собес.
Мама, папа – любимые! Что мне ответить?
То, что оси полопались вдруг. Навсегда.
Словно бы под завалами рухнувшей родины,
я истошно кричу. Под ногами вода.
Под ногами звезда – её отсвет смородинный.
Словно бы я зову. Но не слышит никто,
неужели опять все оглохли Бетховены?
Во все глотки зову. В миллион детских ртов:
мама, папа! Любимые! Мы похоронены…
Девяностые годы давно позади,
как и годы прошедшие, шестидесятые