и Конец Света вывалился из груди
вместе с детскими клятвами.
Выползаем мы из-под завалов. Меня
пригвоздило осколком былого навеки
к высшим смыслам! Целуя, терзая, казня,
вот такое со мной – в полымя из огня,
я, как дерево, чьи кровоточат побеги.
Мама, папа. Любимые! Как вас обнять
мне хотелось бы нынче, но руки остались
мои в крыльях былого, а корни – в корнях,
я других не содеяла капищ, ристалищ!
Я иного себе не смогла сотворить
кроме этих осколков, мне ранящих остро
всё нутро моё: вечность, язык, словари
и волхвов к Иисусу святые дары.
О, как я бы хотела побольше геройства!
Ибо я же клялась, как и все мы клялись,
видеть высь! Помнить высь!
Я молю: помолись,
чтобы мир этот Каинов канул в пустыню,
чтобы он возопил: «Я не сторож!» И минул.
Не во имя меня, моих деток во имя,
то есть внуков родителей Божьих моих.
Ныне, присно и днесь буду петь песни давьи
да про остров-Буян! Буду родину славить
до разрыва аорты, до спазм горловых.
И не сломишь меня! Я вцепилась в осколки.
Я мостом пролегла, ибо крепкая, с Волги!
Удержать, чтоб осталось тот мир, что разверст,
мама, папа! Любимые!
Землю.
И крест.
***
Всем выгнутым телом прижаться к скале,
к её каменистому зеву, к шершавым
натруженным пальцам, сливаться во мгле
с гранитом её, с разнотравьем, с металлом.
Во мне Прометей словно канул на дно.
Я – людям огонь раздарила всеядный,
его поглощающее полотно,
где кроме него, ничего и не надо!
Земля предо мною! За мною! Со мной!
И в сердце земля! Как она обнимает.
Целует. Льняная моя, гвоздяная,
песчаная, глинистая и родная.
И я к ней прикована этой скалой –
которая вжалась в меня и вцепилась,
как будто в дитя с материнскою силой,
как будто в любимую женщину – милый,
была я – рисунком наскальным живым,
была Прометеевым жаром благим,
была Прометеевой печенью, сердцем,
которое рвали орлы-громовержцы,
да что мне все птицы – вороны, орлицы,
кукушки, сороки-воровки, синицы:
они, словно карлики в мантиях тесных
мечтают мой выклевать контур разверстый.
Я, как Прометей…Вот лежу я в больнице:
во мне перелом скреплен тонкою спицей.
Мне жарко. Натужно! Недужно! Кромешно!
О, хоть бы глоточек воды, горсть черешен,
щепотку китайского чая с жасмином,
ещё эсэмэску о друге любимом!
Лишь только усну – мне скала в море снится,
века мои, земли – исклёваны птицей
и что надломились в костях моих спицы.
Но я всех прощаю! Старух этих, бабок
о, как бы не мой Прометей во мне! Как бы
не эта история. И не больница
ужели смогла бы я так поделиться
всей кровью моей, всем огнём, всем причастьем,
бинтами в крови, кучей порванных тряпок,
смогла ль над морскою нависнуть я пастью
над этой акульей, дельфиньей и крабьей?
И столько огня раздарить: сотни, тонны
по максимуму: ничего или всё им!
ВОРОТА МОЕЙ ФИВАИДЫ. ВСТУПЛЕНИЕ.
1.
Это, как ворота в Ковчег, в Шамбалу, в иную цивилизацию,
врата Кипы и знания Компрадоров, ворота Венеции!
Как ворота Гигантов и Матиши. О, прогуляться бы!
Там дышать мне привольней: так ягоды пахнут и специи.
Там иное течение жизни, пространства и времени!
Люди с автозавода – они коллективней, открытее!
Ибо были истоки. Здесь Кочин свои сновидения
воплотил в два романа, как в два «Жития», в два события.
Люди с автозавода намного дружнее. В бригады мы,
в мастерские, в лито сочетались, сбирались мы в целое.
Здесь и небо иное – прозрачней! И звёзды, и радуги!
Потому по характеру я – боевая и смелая!
И ворона я – белая. Даже сорока я – белая.
да хоть тот воробей, всё равно цветом, снежным да солнечным!
Вот опять я к лихим девяностым (застыла в них, впелась я!),
даже эти года пережить было легче! В осколочных
до сих пор вся раненьях душа. Как нас хрястнуло!
Как завод развалили. Как «Волгою-Сайбер» потешились.
Как за водкой ломились, отделы сметая колбасные,
в магазинах на Северном, и посылали всех к лешему.
Ты моя Фиваида – врата твои Автозаводские!
Проходная и пропуск. Храню я его, как реликвию.
У нас не было так, как Канавинские, как Московские,
где доступные барышни, где покупные, безликие.
Где базарно. Зазывно, Растленно. И всё не по-нашему.
Где не стыдно и пол поменять: хочешь в девку, во брата ли.
Мы иные совсем: иногда вот столкнёшься с Наташею,
а она – это Петя!
У нас нет такого отвратного!
И – по-матному…
Я-то помню, какими усильями, потом, зарплатою
добывалось моё! Моё кровное, лучшее, правое!