Шубку кроличью помню свою и картузик ондатровый .
И опять прихожу я сюда – связь здесь чую с державою!
Возле парка стою, словно вижу Москву златоглавую,
на проспект Октября я иду, словно с Питером венчана.
А на Южном шоссе, где троллейбус – тот детский! Купавою
на ветвях-проводах расцветает судьбою извечною!
2.
В Соцгороде я родила тебя, сын мой!
Ворота больницы открылись – в цвет синий
покрашены краской. Роддом. Плачут дети,
моей Фиваиды вливаясь в бессмертье.
Здесь мягкое солнце на ощупь, что булка,
вот-вот провалюсь я в него жарко, гулко.
Стекляшкою бьётся на плачи предсердье.
– Дыши! – мне кричит медсестра милосердья.
Хватаю за руку её или плачу?
Мой сын – это больше, чем дитятко, мальчик,
моя Фиваида его охраняет:
голубка, заступница, нянюшка-няня.
Я сына качаю. Я сына целую.
мы пахнем анисом, заморскою туей,
овсяною кашкою, морсом и вишней.
Но грудь сын не брал, грудь была моя лишней,
и я молоко – млеко я человечье
цедила в бутылочку. Утро ли, вечер…
Ещё у детей вот с такой патологией
рефлекса есть пищу – нет, и на подмоге я.
Но здесь, в Фиваиде, иная дорога:
мы с сыном гуляли, Ока где и Волга,
кормили мы булкою сладкою чаек
клювастых, горластых, лихих попрошаек.
Моя Фиваида мала, что песчинка,
в кулачном бою зла с добром поединка,
ужель Золотой нас Телец объегорит,
плохой экологии тяжкое горе?
Ужель в нашу спальню вражина прорвётся,
где тёплое небо, где мягкое солнце?
Ужель нас рассорит плутоний и стронций?
Но сыну читала я про краснодонцев
полезные книги и пела я песни:
кровиночка, заинька, самый чудесный!
Моя Фиваида – хранит от худого
и – в ноги, в колени, к иконам я снова!
В душе моя боль – в её пряной утробе,
о, я оседаю от крика в сугробе…
А после спасала, бежала, рыдала.
Спасла! Я хватала, мальца в одеяло
закутав, на «Скорой» мы мчались в больницу.
Ворота откройтесь! Пора расступиться
вот этим вот сводчатым, каменным стенам:
волхвы собирают дары сокровенно,
Пилат натянул свою шапку-ушанку,
и Каин взял камень – и мне метит в ранку,
и взяты уже на «Титаник» билеты…
Ужели мной мало прочитано-спето?
О, сколько бы я не учила, всё мало,
о, сколько бы ни говорила, взывала,
молила, просила, в подушку рыдала,
всё мало, всё мало, всё, Господи, мало!
Чтоб сына сберечь помолиться я выйду.
Где мягкое солнце, тянусь в Фиваиду,
в туннели её, золотые сосуды:
Здесь сын мой возрос! – повторяю я люду.
3.
Из шинели Гоголя, из его Миргорода –
да на свет этот солнечный, этот хрустальный,
а вот я – из Соцгорода, тканого мигами,
обережного небом и Архистратигами.
Мой Соцгород, как будто калачик пасхальный!
Исходила, исцокала туфли я модные
на болотах его. Это, как город в городе!
Это родина в родине! Красной смородою
на окраине цвёл горизонт. Из породы я
трудовой. До сих пор пальцы крыты мозолями!
Но какие мы песни пропели всевечные,
но какие мы, словно равнины, раздольные.
Не расчеловечить нас. Мы – человечные!
Ах, как в юности, помню, то шумом, то гиканьем
наполнялись заулки, скворечным чириканьем,
разнотравием, бликами, ангелов ликами!
Мой Соцгород – один! Как в Элладе туниками
мы китайскими пуховиками затарились
в девяностые годы! О, как поелику нам,
мы ходили, кто в розовом, в ало-гвоздиковом,
и из окон нам Раймондом грезилось Паулсом!
Да, вот так мы и жили. Нам год, что столетие,
у моей Фиваиды своё исчисление.
Я хотела бы нынче покаяться: Летою
мне Ока твоя матушка. И тем не менее
мои детские ели у Парка культуры,
мои взрослые клёны, что на Комсомольской.
Эти крыши домов – эти снежные шкуры,
эти белые ливни – их сколько, их сколько,
сколько их наловила я – нежных – горстями!
Мой Соцгород, поклон! И поклон моей маме!
Здесь волхвы ко сынку приходили с дарами!
Эти улицы были святыми путями,
я Соцгородом, словно Царьграда щитами
здесь укрыта! В надёжном я месте, я – с вами!
***
А для Бога равны мы, мы все одинаковы,
а для Бога любимы мы, бережны, радостны,
ибо он создал нас элексирно, экстрактово,
мармеладно-железно, без лжи, без редактора.
Мы для Бога равны тридцати шести градусны.
Мы для Бога равны во страданиях, в поисках,
в крови, боли и счастье, в блуждании, прелести.
Ибо мы – его дети. Из глиняной поросли,
вот из этой мы розовой, мягонькой плоскости,
и в любви, и в исканьях равны. Даже в ереси.
С тех, кто более всех фанатичен и менее