Самозванцы на троне, на царском воссели – не выгонишь!
Во Царьграде воссели! Чтоб дедушек грабить и бабушек!
Молодёжь в ипотеку загнали, берите, мол, выгодно.
То ли чудище правит поганое нами, татарище?
И по-русски пишите! Заглавные буквы! Согласные!
Берестовые грамотки или таблички из стали вы!
Наше время, о, что ж ты такое свершилось опасное?
Нет Сталина!
Чтобы громко стуча сапожищами в ночь или полночь ли,
приходил он во спальни к отступникам! Плащ Командоровый
был бы алого цвета. И трубку курил. Китель солнечный.
Было б здорово!
– Здравствуй, взяточник!
– Здравствуй, обманщик! Преступник ты хреновый!
– Кто бандеровец? Ты! Ах, твою мать! В Лефортово в камеру!
– Филарета туда же!
Истории нет иной. Время нет!
Никаких переписчиков! А извратителей
замертво!
Поломать бы им перья! Отправить туда, где изморами,
чтоб трудами вину отрабатывать вместе с убийцами.
Переписчиков прямо туда, кто историю
Всей Руси перемазал, как сласть-каравай да горчицею!
***
Неожиданно и бесповоротно
в вас, переписывающих мою историю,
мои детские клятвы, сандалии, боты
и пальто моё, книги, портфолио, фолио,
в вас, наёмников на такую работу,
бурлаков, что на Волге, чьи плечи изранены,
в вас – рыдаю! Кричу я – распятая в сотый,
может, в тысячный раз! Я – молюсь с придыханием,
объясняя, что нету победы над манною
той, что Бог посылает с разверстых небес!
В переписчиков, в вас шлю я кардиограмму
рваным сердцем, читайте! Кто сгиб, кто воскрес.
В соль-диез.
Но не трогайте папу и маму.
День рождения. В мякоть зачатья не лезь!
В колыбельку мою! В Русь мою, в мою родину!
В топь берёз! В мою клюквой растущей болотину!
Ибо ты там утонешь. Там всё – аномалия!
Не касайся меня сопричастно-опальную
и оболганную! Волжский, Окский мой съезд.
Ибо это изгложет тебя. Просто съест
так, как волк из моей колыбельной припевки,
как Садко тот, что в омут, как Кочина «Девки»,
где моя Фиваида, где лимфы желез
и набухших сосков, когда кормишь младенца,
прижимаешь к груди: в кружевах полотенце…
Переписчик, подёнщик – скрипит стеклорез.
И нет Слов у тебя между этих словес,
Переписана Речь, но нет речи. Лишь знаки.
Ты мне герб подменил, очернил мои флаги.
Перебитые пальцы мои дел куда ты?
Мои родинки возле запястия где?
Позвоночники-флейты, где? Тот, кто в кровати,
в моей женской на равной со мной широте,
темноте, красоте и сиротстве таком же?
Мою родину вынуть не пробуй! Везде
она! В генах. В крови. В родословной. В одёже.
И меня поднеси ты к лицу, как слезу
до церквушки, до плах всю, как есть до посконной,
до крестильной рубахи.
Всю!
А теперь отрекись от того, что наделал,
от того, что убил, что разбил, что разъял.
Я склонюсь над твоею могилой: «Ах, бедный!»
…Ах, ответь, мне ответь хоть ослепший хорал!
***
Как поэт Цветаева «с требованьем веры»,
я – разверстым солнцем, я – раздетым сердцем
в мир наш нестабильный, что ему все перлы?
Что ему поэзия в стон единоверцев?
Но не веры требую. Не любви. А памяти!
Чтоб не острой бритвою резать жилы, где
из одной материи, на одном фундаменте
слово, где молилась я: рдеть ему, радеть.
Не себя я пестую. За других, мне дышащих
строчками пристрельными в сердце, в солнце, грудь…
Надо же, случилось так, что поэты лишние,
мускулами, мышцами их четверостишия,
крепкими обросшие, потеряли суть.
Кто же?
Где же?
Как же вас, кто читает? Бабушки?
Два библиотекаря да ещё друзья
близкие, преблизкие! О, сиротство страждущих!
Мы, как вымирающий вид, что жил зазря.
Нет. Нужны мы, в общем-то, графоманам. Или же,
чтоб на дни рождения пару-тройку строк.
Это, точно, надобно. Это, точно, выживет.
Я – охранной грамоткой в янтарей исток
выживаю
с мёртвыми,
выпитыми, с пеплами
от мостов, крушений ли в аномальных снах.
Мной ружьё заряжено в первом акте, слеплено
слепотою Баховской, ею зрю впотьмах!
Крах! Осколки рифмами мне в ладони, гвозди ли?
Швах! И без поэзии кончится восход.
Коль ружьё заряжено, пулями ли, розами
в третьем акте выстрелит. Всё равно убьёт.
***
Говорим на одном языке, но тебя я не понимаю,
словно разные символы, знаки священные, память воды.
А могли быть мы сёстрами. Близкими. Дверца входная
у тебя вечна заперта, но ты кричишь мне, входи!
Я тяну к тебе руки. О, бедные, белые, тонкие.
Я тяну к тебе тело. И как ты там, как без меня?
Нас с тобой разделило. Как будто бы за перепонками