Я тебя забываю – по капле, ночами, по слёзке.
Деревянные рамы (не пластик!), а в них золотистые розы,
и они заслонили дорогу, строенья, киоски.
Молодые узоры – из Вологды, верно, из кружев,
из каких-то тончайших, космических, первоначальных.
Я тебя забываю сквозь всё, что забыть только хуже,
я стираю из памяти, знаков и звуков сакральных.
Из ларцов, из шкатулок её, из зрачков невозможных,
выдираю из сердца тугие, как медь, корневища,
исколола все руки, изранила пальцы подкожно.
Было всё бесполезно! Убила – а чувство-то дышит…
И – дождём по щекам! Солью, искрами хлещет из скважин.
Шашки, нож и мечи великану такому – смешное!
Пусть женат ты. Повенчан с другою,
так лучше? Так глаже?
Не горчит тебе сахар? Не жмёт тяготенье земное?
Сквозь неё не меня ли ты видишь, как я сквозь
всех других тебя вижу. Устал ли, намаялся, болен.
Великанее чувство! Зачем мне такая бессоность?
Словно слон, где посудой торгуют – богемом застольным,
золочёными вилками тонкой искусной работы,
хрусталём и фарфором, из жгута цветной филигранью –
и всё это крошится. И рвётся и бьётся. Ну, что ты?
Я хотела бы чувство поменьше, чем хмель всей Шампани.
Там в груди по утрам об него разбиваются птицы.
Выжигают Везувий. Палят Карфагены и Трои.
Об него разрываюсь! Дроблюсь! Позвонки и ключицы.
И надлобная кость. Я не знаю, зачем мне такое?
Слон сбивает карнизы. Разносит витрины. Искрится.
Зеркала, зазеркалья. (Скажи, без меня греет солнце?
И седьмое есть небо? В метро те же станции, лица?)
Неужели она также звонко от счастья смеётся?
Может, пишет, рисует? Наверно, ты выбрал простую.
Не каррары, конечно. Не шёлк. Но, как всё-таки с Прусом?
Не читала?
А я безнадёжно скучаю, тоскую.
Зря разбились витрины. Там всё-таки «крафты» и «джусты»…
***
Встретимся? Наверно! А, может быть, никогда не удастся
пересечься в мирах, свет лун скрестить в одной точке
на одной дороге, тропе, на одной автотрассе,
из одной чтобы чашки сливаться в глоточке.
И ласкаться губами к фарфоровым бликам,
и одной ложкой есть – ложка из мельхиора.
Ты, наверное, будешь моею ошибкой
из естественного по природе отбора.
Говорить будешь умно, что мной очарован,
а мне можно с тобою быть глупой блондинкой,
слушать: сколько во мне есть простого, святого,
сколько птиц перелётных, что у Метерлинка.
Толкований, познаний, костров, меток, правок,
волхований, признаний, смертей, круговерти
и данайских даров, неоправданных ставок.
Где ты?
На какой из планет? На какой из великих
затонувших? Рушник где – байкальские рюшки?
Я в бетон закатала свой плач, свои крики.
Задыхаюсь! Мне холодно, вьюжно так, вьюжно.
Мне феврально в июле. В огне я промёрзла
Я в ребре твоём, знаешь? Создай меня! Выпей!
Смастери из металла, гранита, берёзы,
свет горстями – в улыбку, черёмухи кипень!
Если ты не родился, прошу, возрождайся!
Разведись! Откажи всем: жене ли, невесте!
Я не знаю, как вместе сложить мне все прайсы…
Может, ты был давно? Лет так сто ли, известий?
Или будешь когда-то? Я жду всё упорней!
Я пеку пироги. Зелень ставлю для супа.
Как естественно быть у природы в отборе!
Твоё небо – в упор мне. И солнце – в упор мне.
И во мне, и в меня, и мне в сердце сугубо!
Постелю на диване тебе. Ночь и звёзды…
Где они, где они аномальные зоны?
И сакральные сдвиги? Солярис! Чей воздух
ядовито пьянит! Пережди со мной грозы.
Не в Москве, так столкнёмся с тобой в Аризоне.
Не в овале, так в ромбе. В пустыне, в песках ли
мы ползти будем, руки вздымая друг к другу
Пусть погибли. Расстреляны. Пусть наши прахи
над землёю развеяны и над округой.
У отбора естественного нет отбора!
Птиц, зверей, огнекрылых и ангелокрылых.
Но не встретимся мы. Твоё небо – в упор мне.
Твоё солнце – в упор мне.
Ах, милый, ах, милый…
***
Поэтесса, не пишущая стихи,
не заворачивающая слова в кружева,
где же коклюшки твои, крючки,
где Араратов твоих синева?
Где этот сказочный электроток,
где же осколки небесных зеркал?
…Мне моё слово, как будто бы шок.
О, я такой выплетаю шёлк,
что Маргилан в каждом сне умирал!
Нынче все стены мне – Иерихон,
нынче любой плач мне, что высота,
нынче Парнас мне – беда и заслон,
каждую фразу снимаю с креста!
И говорю: «За какие грехи
дар твой отъят? Ты не пишешь стихи!»
Ты, поэтесса, не пишешь, ты спишь!
Вот погляди: чан глубок, в нём кишмиш.
Я так себя отдаю на вино.
Всю, сколько есть и неведом мне страх.
О, как в давильне пьяняще-пьянО,