Монахини не должны говорить
В тот день я здоровски напилась. Вряд ли день был окутан соответствующей дымкой туманности, но мне, по крайне мере, так казалось. Замочные скважины дряхлели, ссовываясь от всепоглощающей ржавчины, а вывешенное белье – утопало в гнусной, но такой приятной мирной влаге. Хозяйки умиротворенно путешествовали от одного угла кухни к иному обеденному столу другого постояльца в надежде найти хоть немного соли или того же перца для вкусу. Касаемо, между прочим, этого, у нас не было проблем. У всех отменно не было ни вкуса, ни даже намека на хоть какой-то к этому интерес. Словно в туманности небесного свода всех падших и всех восставших, никому не было дела до самих себя, до рядом стоящих и хотя бы до кого-нибудь. Воздух спирало от нагнетенного безразличия, а поздняя апатия людского состояния повергала природу вокруг в спячку, превращая зеленые долины в мрачную тень ветра, а голубые небеса – в видимость Млечного Пути.
В тот день я здоровски напилась. По правде, не только в тот день. Я имела вкусы на вина. Их было много у нас, в городе, что располагался рядом с роскошными виноградниками и столь прекрасными виноделами, что задаром готовы были делиться этим добром. Трудящиеся люди вкладывали в напиток больше, чем моя старая бабка в отвар из зелени и грибов, коим привыкла кормить детей каждую неделю, рассчитывая на целесообразность и полезность приготовления. В отличие от этой старой умалишенной, старички из соседнего мелкого поселения любили свой продукт и часто угощали им наш город. Только мои соседи, как и все остальные в последнее время, уставали от питья, что кажется сейчас немыслимым действием. Делать было нечего, веровать было не во что. Казалось, Иннокентии и Григории должны были воспрянуть народ, воссиять за него и за его веру, а молитвенными санкциями надлежать города иметь вкус хотя бы в выборе Верховного Владыки… У этих не было ни того, ни этого, ничего. Только много винограду и ртов, чтобы упиваться сладострастием, к которому уже даже не было желания.
Я достала откупоренную бутыль. От меня отсоединились собратья по вкусу и я решительно взяла это дело только на себя. Не хотелось угнетаться серостью влаги на трезвую голову, с куском какой-то трехдневной дичи, как угощение за проделанное. Моими делами никто не имел заниматься помимо меня, и я гордилась этим. Я в свои столь юные годы отличалась единственно избежным и непринятым для женщины учением во всех смыслах. Я не занималась лечением и спасением душ, не удовлетворяла мужчин или женщин грехопаденческим образом, и не воспевала на материнство и замужество за бравым мужчиной.
Конечно, сейчас мне не поверят и сожгут на костре, скорее за распространение лжесвидетельств, нежели за то, кем я не документально, но вполне формально, являлась. Хотя, по этому поводу, стоит отметить, что людям всегда приятно наблюдать, как ничтожество стремится к красоте. Я хотела того, от чего остальные отказывались. Они считали мои потребности отвратительными, да и само меня – иждивением всего омерзительного, что только может быть, и все же беспощадно боялись меня гневить. Да, я состояла из заштопанных клочков грязной мысли и прогнившей совокупности ощущений. Вряд ли меня считали плохим человеком или хотя бы что-то считали по моему поводу, только остерегались, боялись перехватить мой запах, мои повадки, словно вирус легочной чумы, я была разносчиком заразы. Никто не подходил близко, но все-таки приходилось каждому.
То и дело мне было привычным распивать по пинте в одиночку, чтобы хоть как-то сгладить отвращение остальных к моей персоне. Непозволительно было, конечно, с моей стороны наблюдать за тем, как каждый из них опускается в своем безразличии и тонет в жиже из собственной серы и испражнений, только вот все дело в том, что мне это нравилось. Совсем глупо считать, что прекрасное прекрасно. Нас привлекают омерзительные вещи, потому что только они в своей сердцевине имеют настоящую ценность: человек находит алмазы только в грязи. Настоящее же дерьмо скрывается под слоем обычной кристально чистой воды. Такие гадости человеческого тела и, что хуже, души, я видела каждый день, хотя и не находила драгоценные камни в болотах нашей местности, когда в очередной раз пыталась утопиться. Желала не просто лишить себя ощущений, но красиво прильнуть грудью к теплу земли из которой вышла. Это поэтично – уровнять себя с первоначалом. Дело так и не доходило до финала: наглотавшись вдоволь старинной и грязной мокрой землицы, я вылазила и отправлялась на купания. В этом заключалась моя исповедь: смывая остатки телесных ран, я отпускала свои грехи водному пространству земного бытия, в котором находила все же какое-то удовлетворение.