Вино, казалось, делало меня лучше, чем я есть. Я не видела в нем ни замыслов плохих, ни хороших, только момент глубокого раздумия, в котором можно было помышлять о чем угодно. Казалось, в таком сумраке полного безбожия и расчленения отдельного на мелкие части, а целого – в еще больший сгусток всеобщих верований и установленных религий, единственно возможным выходом к человечности было непреложное совершение греха и, собственно, его послушное искупление. Монахиням не было куда деваться, и не было выхода из этого замкнутого круга: человек был вынужден падать в грязь, чтобы мочь очиститься. В таковых законах и бессознательных движениях мы жили из года в год, не замечая, как падаем в бездну бездушия и ожесточенности, даже, несмотря на то, что мы искренне веровали и шли по путям Господним. Мы жили по канонам и были полностью уверены, что это – единственно правильная жизнь и каждому из нас теперь обеспечено место только среди ангелов.
Вряд ли мог быть иной разворот событий с тех пор, как я под проводом Отца Настоятеля стала ходить по ближайшим поселкам, дабы выслушать горсть совсем уж безобидных покаяний и простить тем беднягам их промахи, которые через время будут совершены снова.
Мы находились в пути по многу часов и, как полагается, пешим прогулкам, вели различные разговоры, хотя, здесь было бы уместным упомянуть, что говорил, в основном отец, а я имела наглость только слушать. Все темы переплетались между собой, а его речи до того смущали мое, на то время, впечатлительное сознание, что я иногда даже краснела, но виду не должна была подавать. Отец представлял передо мной всю греховность тогдашнего мира, всю безнадежность той эпохи, в какой мы жили, и все проклятье человеческого народу, представителями которого мы были. Стоит отметить для ясности, что этот человек не был ни ярым проповедником, ни жалким еретиком, ищущим освобождения или рая. Отец Августин являл моему взору самые чистые, но такие отчаянные попытки веры, какие я после того больше ни у кого не видела. Невзирая на подобное богохульство, я бы даже сказала, что он был подобен Иисусу, правда, его сердце, в отличие от сына Божьего, постиг громаднейший грех, от которого он никак не мог избавиться. В некоторые дни он приходил ко мне на исповедь, ко мне – ребенку в монашеском одеянии с диявольскими мыслями, и рассказывал в который раз о том, что его тревожит. Это была наиболее высшая точка грусти, что зовется мирским отчаяньем. Всю его семью изрезали около десяти лет назад на его же глазах за то, что он предал огласке некоторые сведения о некотором священнике, что совершал грех по отношению к собственной дочери. Жуткий кошмар, который не оставил безразличным моего наставника и который, несмотря на благие помышления, привел его к такому горю. По этому поводу, я некогда себе уяснила, что хорошие дела должны совершаться так же тихо, как и действия плохие, потому что и те и другие являются помыслом человеческим, который все же несет в себе какую-то инстинктивную греховность. Меня, не по своей воле, видимо, всегда интересовало, с каким трепетом и точностью я вычисляла тот или иной совершенный или ощущаемый грех у других людей, и как, в той же степени, совершенно не понимала своих собственных. Мое сладострастие к вину и грязным ненужных никому и даже смертельно наказуемым помыслам я знала. Но этого не могло быть достаточно, или все же могло?
Две недели в пути не прошли даром, и я совершила свою службу безупречно, хотя так, наверное, не стоит говорить смиреной послушнице Бога, за что я еще раз раскаиваюсь. Множество историй, сопровождаемые еще более количеством слез и рыданий, все-таки омывали мою бренную душу, и в течение последних четырнадцати суток я не пробовала вино и не упивалась грязными разрушающими душу мыслями, а только постигала людское раскаянье и давала человеку ту небольшую надежду, в которой он нуждался более, чем в чем-либо еще. И мне было от этого хорошо. Днем мы шли, по ночам мы спали под открытым небом…
Нас приняли достаточно тепло и дружелюбно, как и во всех остальных городах, потому что считалось, во всяком случае, на то время, что приходом священника ознаменуется некоторое снисхождение Господне его божественная милость, ведь они не знали о том, что мы хотели удостовериться в сохранности их города, который, между слов, был очень важным поставщиком молока и различных сыров. Нас угощали напитками, изысканным кушаньем (была даже запеченная баранина с яблоками), все были очень вежливы и почтительны, и даже возникало ощущение, что жители готовились к этому событию неделями, настолько прием был почетен и приятен. Для нас с отцом это было несколько даже сверх меры только по той причине, что выглядело это все, как красиво разыгранный спектакль, когда каждый играет свою честную отведенную ему роль, не заступая за не заступаясь за ближнего. Все было прекрасно. Изысканно. Идеально. Возможно, кто-нибудь из нас смог бы заподозрить что-либо неладное, или даже фальшивое, но я была не столь умна, чтобы позволить себе право непозволительно думать о человеческом дружелюбии, в то время как мой наставник, человек с чистейшими помыслами и глубокой благодарностью, и вовсе не в состоянии был поддать подозрению хоть какую-нибудь людскую добродетель. Отец видел людей и верил в них, хотя и так часто они его предавали. Стоит отметить, что тогда вся человечность, как и любое поведение отдельной личности, было не больше, ни меньше удачной маской, практически ежедневной накидкой, когда непростительно было и думать, и даже вести себя так, как соответственно было душе твоей, а только с указаниями позволенных установок поведения. В этом случае, мне просто достаточно повезло, потому что молчание было единственным, что я так хорошо освоила, а значит и то, что получалось у меня само собой, без каких-либо чрезмерных усилий. Конечно, как я уже упоминала, голова моя, как и душа была забита гвоздями сомнений и терзалась каждый раз, когда я открывала глаза новому дню, но об этом мог знать только Господь, что безмолвно оберегал мою тайну.